Беглый раб
Шрифт:
– Не знаешь ты её.
– Очень...
– Я, думаешь, нет?
Пальцы у друга тряслись.
Бутылка виски осталась в машине. Вернувшись к ней бегом, они врезали ещё, после чего Люсьен рванул. В дорожных знаках протестантской логики уже не было, и они колесили наугад по безвоздушным каменным теснинам. Заливая светом автострады, на городах своих королевство это явно пыталось сэкономить. Мимо неслись какие-то чёрные заводы. Темно было, как...
Из-за поворота с грохотом вдруг вылетела огромная кабина - грузовик со снятым кузовом.
Алексей успел схватиться за поручень над головой и упёрся ногами. Люсьен резко вывернул - они проскочили. Почти впритирку к несокрушимой
– Реакция, однако...
Люсьен молчал.
– Бля, жизнь нам спас.
– А зачем?
– Септант, нонант... Погибнуть в Бельгии бессмысленно.
– А жить?
– Где, здесь?
– Нет, - вскричал Люсьен...
– Вообще?
Автострада шла синусоидой по этим лесистым арденнским холмам - из долины в долину. Высоко выгнутые фонари заливали всё впереди красноватым светом. Люсьен в молчании прибавил скорость. Алексей покосился на спидометр, но это ещё был не предел. Его вдавило в кресло, и он закрутил до конца стекло, чтобы не слышать встречный ветер. Сигарета ровной струйкой исходила в правящей руке его французского друга - надёжного, как этот мотор, как полотно дороги, как сама Европа, и, взлетая на гребень волны, они на пару с ним врезались в звёздное небо, подсвеченное багровым заревом. Он завёл руку за спину, нашарил "Полароид". Вспышка ослепила их обоих, в ладонь Алексею вытолкнуло снимок в профиль. Потом он щёлкнул руку с сигаретой на фоне приборной доски, и, разглядывая сыроватый глянец, обнаружил на фото, что, выжимая газ до предела, другой рукой Люсьен суеверно перекрестил два пальца. Алексей приложился к видоискателю. Вспышка в лобовое стекло. Небо сквозь него вышло, как открытый космос, откуда нет возврата на брошенную землю. "Полароидом" он перекрыл водителю обзор и выстрелил в лицо.
Люсьен вскрикнул.
Ослепше он летел вперёд.
Сбросив скорость, на вершине свернул к обочине.
– Mais t'es fou ou quoi?3
На влажном фото в глазах, однако, был не ужас, а восторг. Не глядя, он отбросил снимок:
– Completement fou. *
Метрах в ста направо поворот на тускло озарённую стоянку для тех, кого среди Европы застигла ночь. Люсьен въехал и припарковался задом к бордюру.
– Il est fou...*
Алексей открыл дверцу, вышел. Позади вдоль линии асфальта одноного стояли урны, на каждую опрятно вывернут пластик мешка. Со стороны водителя дверца хлопнула.
– Зато теперь тебе охота жить.
– Ладно!
– ответил Люсьен, - писатель!.. Фёдор Николаич... Что будем делать?
Стоянка уходила в рощу, вдоль аллеи вкопаны столы и скамейки. Все удобства, включая печки для гриля. И никого. Справа проносились тёмные машины - изредка и словно сами по себе. По обе стороны автострады красноватый туман растворялся над полями сахарной свеклы. Было душно. На горизонте полыхала неоном станция обслуживания.
– Сходим. A clean, well-lighted place? *
– Давай.
Слишком светло, не очень чисто. Поставив на пол огромный кассетник, за столом накачивалась пивом молодёжь, бледная и отрешённая. Девушки были в майках без лифчиков. Ярость сортирных рисунков была такова, что соответствующие дыры вожделений местами сквозили, пробитые уж неизвестно чем - отвёртками?
– сквозь треснувший пластик. Юный итальянец их обслужил. Они вышли к бензоколонкам. Отхлебнув пива, Люсьен посмотрел на пластмассовый стаканчик у Алексея в пальцах.
– Кофе на ночь?
– Привычка.
– Почему ты, собственно, работаешь ночами?
– Ибу, - ответил он, что по-французски значило "сова".
– Не сова ты, а мизантроп.
– Кто - я?
– Не любишь ближнего, как самого себя.
– Может быть...
–
Потому что себя не любишь.– Тоталитаризм.
– Нет. Эмиграция. Все вы такие, эмигранты, - папаша Мацкевич тоже, а он социализма в Польше не застал. Это ваш комплекс неполноценности.
– Нет у меня никакого комплекса...
– Со стаканчиком в руке под звёздным небом этой ночи, которая и посреди бельгийских полей давала иллюзию родного места, Алексею так и казалось.
– Там я себя эмигрантом чувствовал больше.
– В России?
Автоматически он поправил западного невежу:
– В Союзе Советских...
– Да, но почему?
– Всё там чужое было, mon ami. И не безразлично чужое, как неон или эта вот ракушка SHELL. Агрессивно враждебное.
– Ничего своего?
– Ничего. Кроме смутной мечты.
– О чём?
– Об ином.
В круг света въезжали неожиданные люди, заправлялись, бросив на них, стоящих, безразличный взгляд, входили расплатиться, убывали. Группа молодёжи вышла, опрокинула урну, погрузилась в открытый американский "кадиллак", выкрашенный в безумный розовый цвет, и уплыла в ночь, предварительно разбив за собой об асфальт бутылку с пивом.
– Тогда, наверное, я тоже эмигрант.
Алексей качнул головой.
– Ты нет...
– Внутренний - я имею.
– Нет. Вы эскаписты.
– Какая разница? Вы бежите, мы бежим...
– Но в разных направлениях.
– То есть?
– Вы - от, мы - к.
– К?
– К.
– К чему же это?
– Предположительно к себе. К России.
Он засмеялся.
– Ладно. Идём chez nous...*
За время отсутствия на стоянке вырос гигантский трейлер, на борту надпись "Лондон - Вена". Водители в роще готовили ужин. Жаровня озаряла их, обнажённых по пояс, мускулистых. На столе светился огонёк транзистора, вместе с запахом мяса доносилась музыка - из фильма "Третий человек".
Они разложили сиденья и легли. В бутылке плеснуло виски.
– Будешь?
– Спасибо, - отказался Алексей, и Люсьен устроился с бутылкой повыше. После каждого глотка он её завинчивал.
– Спишь?
– Нет...
– Ты когда-нибудь занимался любовью с мужчиной?
Люсьен смотрел ему в лицо. В машине вдруг стало тесно. Алексей усмехнулся:
– Стрейт. *
– Streit, - повторил Люсьен...
– Звучит самодовольно. Нет? Прямо как credo какое-нибудь.
В джинсах вдоль голеней, где волосы, ноги у Алексея зудели от пота - и в промежности тоже. Было жарко и душно. Сигаретный дым с неохотой вылезал из машины.
– Или, - сказал Люсьен, - ты против принципиально?
– Почему же? Жизнь многообразна.
– А ты в ней сделал выбор. Я, дескать, streit. И всё тут.
В ситуации выбора Алексею пришлось оказаться только раз - в Москве. Когда, оставшись на ночлег, его шокировал сбежавший от жены приятель детства: "Может, поебёмся?". А его тогдашняя любовь была в отъезде. Обычная разлука, первая любовь. Как это было всё давно. Какие же мы старые, всё ещё считаясь молодыми. Какая долгая на самом деле эта жизнь.
Он усмехнулся.
– Ничего смешного, - сказал Люсьен.
– Однажды я тоже сделал выбор. Я не рассказывал? Сел в Турции в рефрижератор. В пустыне было дело. Когда я в Катманду бежал. Двое в кабине. Как вон те... Шофёр со сменщиком.
– Ну?
– Изнасиловали.
– Нет?
– Да, друг. Брутально. До самого Непала срать потом не мог. Голодный шёл. Афганистан, Пакистан, через всю Индию. Ничего не ел, только курил. Гашиш. Смотрел "Midnight Exspress?" *. Вот такие же, как тот надзиратель. Жутко агрессивные. Не хочешь?