Беглый раб

Вдоль причала стояли тумбы для океанских кораблей. Они влезли на тёплое железо, из карманов куртки Люсьен вытащил по банке пива.

Под ногами плескало.

Не открытое море, но отсюда, по тёмной тяжёлой воде, прямо был выход. Они прихлёбывали пиво, смотрели на далёкие суда у пирса и вдыхали его запах - Северного. Солёный дух большой авантюры. Чистого побега - без смысла и границ. Безумно и безудержно хотелось к ним, морякам - за горизонт. Вздуть мускулы и вены в усилии бессмысленном, но общем.

– Завербуемся юнгами?

– Испытано, - ответил он.
– Был в моей жизни маршрут Марсель Алексадрия. Когда я в Катманду бежал.

– И как?

Люсьен извлёк "Герцеговину Флор".

– Сделай мне по-русски...

Алексей передавил папиросе мундштук. Прерывистой затяжкой Люсьен расправил грудь, обтянутую полосатой майкой. С задержками выдохнул и передал обратно. Затягиваясь, Алексей видел себя мальчиком - бегущим по воде по щиколотку вдоль кромки Рижского залива. Он был в ссадинах, ладони липли от смолы: только что он сорвался с сосны, увидев за забором на закрытом пляже - а до этого не видел ни одной - миллион голых женщин, и теперь, имея в голове всё это, нёсся что было сил, одновременно тормозя себя подъёмами стоп, как бы на каждом шагу готовый упасть в прибой, и время от времени падал, но оказывался не убитым, а только тяжело раненным, и бежал снова, и скорбно при этом пел. Мелодия та вздула ему горло, а потом явились и слова:

Но пуля-дура вошла меж глаз

Ему на закате дня,

Успел он сказать в последний раз:

"Какое мне дело до всех до вас,

а вам до меня..."

Конечно, с пулей промеж глаз уже не пикнуть, но из-за этой песни он в то одиннадцатилетнее своё время три раза смотрел фильм на тему зоологического одиночества в мире капитала.

Бывший военный лётчик за большие бабки полетел снимать акул, которые отъели ему руку, и если бы не сын, которого он без охоты взял с собой, обратно бы отец не долетел - по рассказу, который один, и, кажется, елинственный, английский соцреалист написал ещё до того, как изменил своему учителю Хемингуэю с Союзом писателей СССР. Поскольку всё взаимосвязано, не исключаю, что тот "Последний дюйм", продукция Ленфильма, и дал мне первый импульс для побега в мир, проданный британцем низа понюшку табака:

Простите солдату последний грех,

И, памяти не храня,

Не ставьте ему над могилой крест,

Какое мне дело до вас до всех,

А вам до меня...

По пути к машине Люсьен залез на барку, которая косо томилась на мощёной набережной. Рядом под деревом был щит с предупреждением "Privat Parking"*. Он бросил ключи от машины и попросил найти в багажнике "полароид".

Алексей прицелился в видоискатель. Глубокая и узкая, барка называлась "Esperanza",? что было золотыми привинченными буквами на алом, а корма украшена железными пентаграммами. Хоть в море сейчас, хоть в преисподнюю так стоял Люсьен, держась за руль.

Он сделал снимок.

10.

Сразу за Антверпеном навстречу поднял руку панк-ирокез.

– На хуй...

Но Люсьен остановил.

Ирокез неторопливо подходил в своих высоких шнурованных ботинках - в руке мешок, в глазах недобрая усмешка.

– В Амстердам, messieurs??

Он влез к ним за спину, заставив сразу впасть в ожидание чего-то максимального - ствола в затылок? Алексей отмалчивался, передоверив хозяину машины счастье общения с ближним. По-английски: ирокез был made in Britain?. Утром его с полицией выставили из Голландии. Теперь он туда снова. Не может ли он, Алексей, закрыть окно со своей стороны? Алексей закрыл. Пепел с сигареты, которую Люсьен ему охотно выдал, ирокез стряхивал им на пол. Перед самой границей он велел остановить себя у забегаловки. Проветривая машину, они смотрели, как тип хрустит по гравию. Вместе со своим мешком ирокез исчез за дверью. Алексей посмотрел на сиденье. "Полароид" на месте, но всё равно:

– До Амстердама духа я не вынесу.

– Что ты предлагаешь?

– Он с кас!*

Взгляд Люсьена сказал, что даже от русских с их коварством он не ожидал. Он вышел и отправился за ирокезом. Давно оквадратясь, как говорят в Париже, сохранял ещё обязательства к альтернативным братьям.

Из забегаловки он выбежал.

– Их там полно! В сортире, представляешь? Одной иглой!..

И газанул.

11.

Как оказались в Стране тюльпанов, этого Алексей не заметил, поскольку в Бенилюксе погранпунктов нет, да и тюльпаны вроде отцвели. Ветряных мельниц, впрочем, было в избытке - тучных и легкомысленных.

На плоском и зелёном.

– Самый большой в мире порт, - склонял Люсьен в сторону Роттердама. При этом, можно сказать, культурная столица. На каждом углу авангардизм. Цадкин, Певзнер alias? Габо. Ваши, русские...

Что выбрать на предстоящий вечер - Роттердам или все же Амстердам?

Мальчик вырос, засыпая над "Политической картой мира", и постепенно осознавал, что до конца обречён на жизнь в пределах красного разлива "священных границ". Он бы лишь скорбно ухмыльнулся, предскажи цыганка в стране отказа, что придёт момент томления перед подобным выбором. Впечатанный в кресло, он лежал безмолвно. Машина летела в сиянии над бесконечной дельтой Рейна.

– Поставим вопрос иначе, - сказал водитель.
– Секс или культура? Потому что, кроме дома Анны Франк, с культурой в Амстердаме будет туго.

– Пассон?, - ответил я.

– You are the boss...

Культура оказалась слева и внизу.

12.

В Амстердам въехали после заката. Небо прорезала вывеска отеля "Krasnopolsky".

Каналы были без парапетов, а иногда и вовсе без ограждений. Вода отражала свет высоких и узких - на три окна - домов. Ни ставней, ни даже занавесок. На вылизанных кухнях садились за ужин эксбиционисты, одетые с корректностью витринных манекенов. Город был более чем приличный. Чинный.

– Где мои пятнадцать лет?
– повторял Люсьен с энтузиазмом не вполне понятным.

– В воду не упади.

Он запарковался на мосту. Какое-то время они сидели, отдавшись состоянию внезапного покоя.

Потом ремень отпрыгнул к правому плечу.

Странно было оказаться сразу в центре Амстердама. Только машина это вам даёт - мгновенный выброс в чужую ситуацию. Пока Люсьен изучал витрину табачной лавки, где над разнообразием сигар к стеклу изнутри был приклеен снимок того, что он сначала принял за алую орхидею.

– Цветами зла любуешься? То ли ещё будет...

За углом в закусочной кофе подали в огромных фаянсовых кружках. Люсьен распечатал "Питер Стьювезант" - сигареты, названные в честь функционера Ост-Индской их компании, скупившей в своё время остров Манхэттен и полмира заодно. Абориген - благообразный и седой ост-индец - бросал из-за стойки улыбки одобрения.

Афиши кинотеатра зазывали безлюдную улицу на фестиваль лучших порнофильмов Северной Европы.

Вдали у мотоциклов тусовалась молодёжь - столь рослая, что вместо них, во Франции ничем не обделённых, на площадь вышла как-бы пара лилипутов. Розовощёкие гиганты корректно предложили альтернативный метод эскапизма пакетики с кокаином, разноцветные блестящие таблетки в притёртых пробками флаконах, не говоря о гашише с марихуаной.

– Видал "козью ножку"?

– Ну?

– Неделю можешь курить, а стоит дешевле сигарет. Причём, трава чистейшая.

– Поддерживать врагов Запада?

– Ну уж и враги...

– Нет-нет, - торопился куда-то он.
– Охота жить!

– Тогда по пиву?

В поисках созвучного заведения они ушли по набережной в молодёжные кварталы. Заклеенные сплошь афишами заборы, размалёванные стены, заколоченные окна, за которыми осаду держат скуотеры - зона крутой контркультуры. Девушки-тинейджеры обгоняли на длинных голландских ногах ещё больше повышая волю к бытию. Юность, и это очевидно, прошла необратимо, но почему в стране, враждебной к молодёжи?