Беглый раб

Она выпила залпом, снова налила.

– Я никому не давала. Наверное, ждала тебя. Подсознательно.
– Она поднялась.
– Хочу, чтобы ты меня прочитал.

– Сейчас?

– Идём!

Вывалившись на паркет, он взялся за крестец и последовал за ней высокой и решительной - в спальню, полную будд, безделушек и безбожной японской чудо-техники. Огромную кровать застилал китайский шёлк, над изголовьем шамбала, на тумбочке нефритовые неприличия и православные складни. Среди вечнозелёных банзаев Аннабель села на пол. Крохотная лампочка осветила лист в портативной электронной машинке. Она сняла её с рукописи:

– Хотя бы первую главу...

Оставшись в одиночестве, Алексей поспешно отложил налево несколько страниц. Вторая дверь отсюда была в ванную, где он осторожно затворился. Перед тем как отдаться рвоте, он расстегнулся - толкало во все стороны. Особенная мука, а вы попробуйте, была в том, что при этом нельзя было проронить ни звука. Потом, дистрофически дрожа, он спустил воду, вымыл салфетками унитаз и подмылся, сидя на краю ванны на львиных лапах. Поднявшись, он встал на весы. В одежде и кедах он весил как дома в Париже голый. Из зеркала на него смотрел счастливый человек. Несколько изнурённый, небритый, но блаженный, как после ночи с любимой. Абсолютно!

Он откинул шёлковую кисею с павлинами, распахнул окно, оно выходило в чёрную зелень, в сад и он вдыхал, одновременно выветривая свою вонь из этой уютной тесноты, пронизанной золотистой зеленью парижских духов, туалетных вод, эзотерических флаконов с притираниями, на которых были надписи вроде Himalaya Morning* - все в этом духе. На плетёной этажерочке коллекция противозачаточных сюпозитуаров, коробочки были нетронуты, на всякий случай, он снова расстегнулся, извлёк и осуществил, как это деликатно писалось в его советское время, "личную гигиену"; при этом член наощупь был такой, словно давно послал всё на хуй - лишь бы оставили в покое.

Он открыл дверь.

Аннабель повернулась с немым вопросом. Дозадёрнув "зиппер", он ответил:

– Гибель всерьёз!

– Ты читал? Этим я обязана России...

Тем временем Люсьен рылся в корзине, набитой пачками сигарет со всего мира и - да - советских папирос, из которых предпочтение отдалось чёрно-зелёной с золотом "Герцеговине Флор".

– России в твоём лице, Алексис!

Смешав советский табак с афганской травкой, Люсьен набил обратно папиросу имени Иосифа Виссарионовича и пустил по кругу. Первая же затяжка унесла Алексея очень далеко отсюда. Ничто так не убивает человека, как необходимость представлять свою страну - французский эпиграф из романа Кортасара, кубинское издание которого некогда он приобрёл в столице юности и коммунизма, в книжном магазине "Дружба" на улице Горького, достал до сердца только в это вот мгновение - жизнь, можно сказать, спустя, в которой Аннабель рассуждает о восточных способах любви, а именно о древнекитайской школе, а Люсьен набивает третью, ей кивая; вцепившись в подлокотник, с ужасом, остановившемся в угольных глазах, она доказывает ему, за травку заранее согласному со всем, что китайцы очень, очень нежные, она знает, бывая в КНР, где в основе борьбы с размножением техника тао, в основе которой идея об оргазме без эякуляции, о вечном рае, Аннабель возвращает папиросу Люсьену, который передаёт её Алексею, который уплывает ещё дальше, слыша, как из-под воды, что его обсуждают в аспекте авторского отличия от гиперсексуальных и на всё готовых его героев... всё равно... не от меня сбежали в Триест.... а читательниц во франкофонном мире у меня, как наложниц у царя Соломона, а вот почему хронически выворачивает от всего лучшего, что предлагает Запад, это вопрос психоанализа, который в состоянии отплыва не решить разбирайтесь сами в своих франко-бельгийских... отпустите душу в Герцеговину... в Черногорию... в славянский мир... Россияосифсорионыч...

Голос женщины сказал:

– Оргазм без эякуляции! Вся идея в этом.

Больше он не услышал ничего.

8.

Издалека смотрело бледное лицо Люсьена, который поднял голову с дивани, когда Алексей выпал из корзины.

– Где мы?

– Это ты мне скажи...

В окно кухни, просторной и гулкой, смотрел с площади памятник Байрону. На столе были апельсины для выжимания сока, пакет, промасленный свежими круассанами, и записка. На запах кофе Люсьен явился в джинсах и босиком.

– Имело место?

– Увы...

– А способ Тао?

Люсьен вынул из-за спины руку с безделушкой, которую взял в рот. Это был дидлос, расписанный японскими иероглифами.

– Натощак?

– Чистый, - оправдался Люсьен.
– Вкус слоновой кости.

– Откуда же в Японии слоны?

– Тогда моржовой.

Завтракая, они созерцали стоящую кость, которой было, может быть, сто лет, а то и триста - музейная вещь.

– Следует признать, - сказал Люсьен.
– Девушка с классом. До массовой культуры себя не унижает.

– Из-за фригидности, возможно.

– Думаешь?

– Резина мягче.

– А знаешь, что мягче резины?

– Не говори... Одной читательницей меньше.

– Зато надежда с нами. На эякуляцию.

– Но без оргазма.

Они засмеялись - небритые и мрачные мужчины в возрасте первого кризиса. Из-за тёмно-синей пачки вынули по толстой бельгийской сигарете.

– Что будем делать?

– А что предусмотрено...

Алексей перебросил ему записку; их ждали в городе на "бранч".

– Тяжёлый случай...

– Свалить или остаться. Третьего не дано.

– Свалить, это садизм.

– А остаться?

– Тоже верно. Но бензин...

– Что?

– На нуле.

– Так ты и одолжить не смог?

– Вырубился, друг. Трава была уж больно хороша...

Американский ресторан находился прямо напротив здания Европейского Экономического Совета, откуда Аннабель явилась не одна - с подругой-японкой. Обе были невыносимо элегантны: бон шик, бон жанр, как говорят в Париже. Во время бранча Люсьен (не прерывая разговора) взглядывал с вопросительной задумчивостью, как бы готовый и сдать позиции, но Алексей сдвигал брови: стоим до конца. Бифштексы были бесконечными. Перед кофе Аннабель сделала предложение на вечер вчетвером, в ответ услышав об эскапистских их намерениях, что с робким звоном подтвердили выложенные на скатерть ключи от квартиры на площали Байрона.

Дамы в лице не изменились, но прибывший арманьяк зазолотился с очевидной и даже как бы нагловатой неуместностью. Глубоко вздохнув, Люсьен попросил в долг - он вышлет чек. Меланхолично Аннабель ответила по-немецки, что о чём речь: "Зелбстферштендлих"?. И посмотрела на часы. С автором русского романа она простилась хоть и за руку, но пряча глаза. И увела подругу-японку и Люсьена - последнего, впрочем, не далее, как до банковского автомата на углу.

– Никогда!
– сказал он, вернувшись и хрустнув наличными при посадке. Никогда ей не прощу. Бернадетт...

– Выпей.

– С-сука...
– Он выпил.
– Этот Триест кастрировал меня. Японка... Представляешь? А у меня ни искры. Не только между ног, но и промеж ушей. Отпал!

– Вернём обратно. За это.

Они выпили.

– А главное, какие девушки. Богатые, изысканные, интеллектуальные. Разве ей чета? L'addition s'il vous plait!*

Ответ добил:

– Урегулировано.

– Нет?

Мэтр поднял брови:

– За всё заплачено, месье...

Захлопываясь, они притиснулись плечами.

– Куда?

– А не один ли хер?

– Тогда сначала на заправку.
– Люсьен включил зажигание.
– А потом в Город отрубленной руки...

9.

Антверпен - голландское название бельгийского города, который по-французски называется Анвер.

– Когда-то самым был большим в Европе.

– Давно, наверное.

Проскочив город насквозь, они вышли на припортовой улочке, где меж торцовых камней росла трава.

– Порт и сейчас четвёртый в мире

Вдоль канала Альберта томились барки, они были поставлены на просмоленные шпалы и подпёрты колами. С другой стороны тянулись облупленные дома с закрытыми лавками и прогоревшими кафе. С собачкой, похожей на лисёнка, появилась старуха - седая, грузная, в шортах и пиджаке, но босиком. За углом нежаркое солнце освещало склады старинной розово-кирпичной кладки, глухие ворота, тронутые ржавью, странные надписи на стенах типа: "Magaz'jn Antverpia", грузовые краны, рельсы поперёк мостовой, отцепленные вагоны и легковые машины, брошенные как попало посреди мощёных пространств. Они обогнули венгерский грузовик-рефрижератор.