Беглый раб

К стойке сначала было не протолкнуться, а потом оказалась она едва ли не до подбородка. Отступая, они пригибались под кружками голландцев. Джинсовые зады толкали их, не извиняясь, это они: "Пардон, пардон!" галантно извивались среди дымящих трубками гигантов и великанш, хрипящих на языке согласных. Забились в угол и подпёрли стену - два не первой молодости карлика, которым для смеха придали эти пивные кружки. Люсьен перехватил свою для прочности:

– Давай, Пётр Великий!

По пути обратно стали вдруг ломиться в какой-то вертеп под названием "Member"*. Высокая и крепкая дверь отливала чёрным голландским лаком, а посредине было железное кольцо, которым они поочерёдно били в дверь, одновременно её пиная.

Возник сверхчеловек - весь в коже. Сложил над выпирающими мышцами груди чудовищные руки и спокойно стал ждать реакции. По-английски Люсьен потребовал доступа. Оглядев их сверху вниз, сверхчеловек привёл в движение мускулатуру шеи:

– Members only.*

Гасконская кровь не снесла такого унижения. Бойцовским петухом Люсьен скакнул на этого быка. Тот только разнял ручищи - друг уже летел на мостовую. С разворотом Алексей врезал великану по мягким яйцам. Охнув, тот схватился за них и, демонстрируя могучий голый зад в специальном вырезе штанов, юркнул за дверь, на штурм которой бросился Люсьен:

– Sale pede!* А ну, выходи, я тебе морду разобью!

Он бился и гремел кольцом, но дверь больше не открылась.

В дежурной аптеке, после того, как ему дезинфицировали и заклеили ободранные локти, Люсьен приобрёл пачку английских презервативов и спросил дорогу в квартал Красных фонарей. Аптекарь - очки в стальной оправе - вышел с ними на улицу, чтоб разъяснить маршрут.

Люсьен дрожал от ярости.

– Сейчас мы их...

Никаких фонарей, конечно, не было.

Промеж каналов не улица - щель. Мощёная и с древним желобом для стока помоев и ночных горшков. Между витрин, отчасти задёрнутых, зигзагами ходила озарённая неоном чёрно-белая публика, туристы вперемешку с аборигенами из бывших голландских колоний - Суматра, Борнео, Гвиана. За чисто вымытыми стёклами коротали вечер женщины. Неглиже они казались ещё больше и белей. Особенно впечатляли формы ляжек, которые в целом, однако, смотрелись соразмерно - столь длинны были эти ног в чулках и туфлях на высоких каблуках. С диванов и кресел-качалок они переключали дистанционным управлением свои телевизоры, листали книжки, вязали или размешивали растворимый кофе из банок - с показом невероятных ягодиц.

От конца улицы они повернули обратно.

Прямо перед ними раскрылась штора. Взглянув на груди за стеклом, Люсьен свернул в нишу, ткнул кнопку и оглянулся: "Идём-идём..."

Увидев их вдвоём, она не удивилась.

– Bonjour, madame.

Она отступила с улыбкой:

– Французы?

С улицы глазели аборигены. Она задёрнула занавес.

– Алсо ...Френч кис?*

Люсьен взглянул на него.

– Не знаю...

– Одер месье зинд попофройнде? * - и она пошлёпала себя по этой попе этимологически с немецкого, как оказалось. Попа = попо. Друг Люсьен всё мялся. Ничто человеческое нам не чуждо, однако необходимость так вот, в лоб, обнаружить при очевидце сокровенность предпочтений застала его врасплох.

– Так как?

Подняв ладонь, Алексей опустился в кресло.

– Я пас.

– Филяйхт, хэнд джоб? *

– Мерси, - сказал он, - ноу...

Дама догадалась:

– Регарде?
– и объявила цену - с одного за просмотр, с другого за action?, которым он останется доволен, она знает что ему, Люсьену, надо. Отсчитала сдачу с голландской сотни, вынула полотенце и показала ему на прихожую:

– Шауэр плиз. Душе!

Большая женщина и безмятежная. "Мэй ай?..?" Из под настольного света Алексей взял книжку, заложенную на месте вторжения. Серийный любовный роман по-голландски. Тахта, на которой она сидела, взяв себя за ляжки, задрапирована как бы шкурой - с бестиальными разводами.

– Пэрис?

Он кивнул. Париж...

Отдавая должное ему, как парижанину, дама закатила глаза. На ней был парик, зелёный пояс, чёрные трусы, серебристые чулки, туфли с перепонками, которые врезались. Специальный лифчик выпячивал наружу груди, между ними поблёскивал крестик. Вопрос дистанции, возможно, но казалось, что в других витринах они намного привлекательней. Навстречу Люсьену она встала, сняла огромные трусы и положила их на столик, где на пластиковой поверхности была ещё банка растворимого кофе, початый пакет сахара, чашка с торчащей ложкой, два сцепленных йогурта и красное яблоко. Отвалилась и с улыбкой раскрыла ноги. В этих туфлях она по Амстердаму не ходила, каблуки, как из магазина. Схватившись за резинку своих трусов, снова надетых после душа, Люсьен стоял столбом и признаков готовности при этом не выказывал.

– Буар келке шоз?* Виски?

– Но мерси...
– Он повернулся.
– Где гондоны?

– В куртке у тебя.

Отрабатывая деньги, она развернулась всей массой молочной плоти к визионеру. Чтобы лучше было видно, взялась наманикюренными пальцами. Маленький бесцветный цветок пизды, но под ним анус, вид которого бросил Алексея в дрожь. Это было разрушено непоправимо и бугрилось, как асфальт, развороченный корнями. Заглядывая в проём своих же ног, издалека она подмигнула: "Хэлп уорсэлф!".*

– Сори, бат...*

Уже одетый, всунулся Люсьен:

– On fout le camp! *

Алексея как катапультировало.

Зеваки за дверью шарахнулись в стороны.

Они вырвались к каналу.

– Кошмар! Ты жопу её видел?

– Профессиональный, - выдохнул Алексей...
– Профессиональный травматизм. Мог бы выбрать помоложе.

– Я что, специалист? Я человек женатый, любовь не покупаю. Нет, но сто гульденов...

– Цена познания. Забудь.

– Могли бы в ресторан сходить. Это на наши франки сколько?

Справа в подворотне был фастфуд.

В глубине под сводами они взяли по кофе и хот-догу.

В стойку, которая шла вдоль каменной стены, были вделаны мини-телевизоры - экранчиками вверх. Рядом с каждым пара наушников. Они влезли на табуреты.

По ТВ давали сюжет на тему библейской зоофилии - Змей с женщиной. Под развесистым деревом она ласкала толстые кольца, которыми Змей обвил её, как ствол, используя для познания добра и зла конец хвоста. Он заглянул к Люсьену - тот же Змей. Рядом с картонным стаканчиком кофе, закрытым пластиковой крышкой. Изображение оставляло желать, но Люсьена загипнотизировало. В руке он держал ненадкушенный хот-дог. Алексей надел наушники - женщина говорила по-голландски. Язык был полон страсти и согласных. Он надел наушники на мокрую после душа голову Люсьена, который стал смеяться так, что абориген за стойкой поднял голову. Вдруг Люсьен сорвал наушники и спрыгнул с табурета, роняя его с грохотом.

– Настоящий, думаешь?

– Похоже.

– Анаконда?

– Или какой-нибудь питон.

– Питон?

Хот-дог его ещё завёрнут был в салфетку. Он швырнул его в канал, разбив неоновое отражение. Из полуподвальных секс-шопов рвалась наружу музыка, мелькали лица очень чёрных амстердамцев, блестящих от пота, озабоченных, недобрых...

– Такое чувство, что нас сейчас зарежут. Нет, серьёзно?

– Комплекс вины.

– Ты думаешь? Но только не перед Бернадетт...

Они перешли мост и зашагали вдоль канала в обратную сторону.

– Нет, - сказал Люсьен.
– Наверное, мне хватит Амстердама.

– А женщины?

– Наверное, мне нужны другие.

– Как насчёт этой?

На железном крыльце, как на помосте, стояла пожилая дама в блестящей чёрной коже. Расставив ног в шнурованных сапогах. Хлыст - поперёк бёдер. С тыла её подсвечивало из приоткрытой двери заведения, где на кирпичной стене висели плети, цепи, кандалы.

– А что... Забыть про Триест?

Хлыст искусительно прищёлкнул по ладони полуперчатки.