Беглый раб
Шрифт:
Пан или пропал?
Париж иль Потьма?
2.
За дверью стояла Бернадетт Мацкевич.
Свежий номер "Либерасьон" вывернут наружу (материалом о театре жестокости Арто) и прижат ремешком сумки к чёрной коже. Под курткой с погончиками, шипами, молниями и свисающей пряжкой белоснежная майка впихана в джинсы, поверх которых сапоги. Такой она пришла.
Без сына.
И на высоких каблуках.
Алексей сделал шаг назад.
Бернадетт отдула свежевымытую прядь. Скулы её алели. Прекрасно зная, где сейчас Констанс, она спросила:
– Ты один?
Ответило ей
– Что ты делаешь?
– Бранлирую?.
Оглянувшись, Бернадетт села на тахту и, расставив ноги, вынула из сумки "Никон" с навинченным объективом. Сначала она была в группускуле "Рево", потом в феминизме, который потребовал от неё невозможного, а теперь решила начать карьеру фоторепортёра.
– Продолжай...
– Хочешь снимать меня?
– Тебе помешает?
– Нет, но... Почему вдруг я?
– Потому что, - сказала Бернадетт, - я верю.
– А Люсьен?
– Давай, - нахмурилась она.
– Не обращай внимания...
В перспективе финала Алексей был не в лучшей форме. После того, как с криком: "Это мой последний шанс!" Констанс увезла девочку к матери и улетела в Лондон, он выключал машинку только, когда в дверь начинали ломиться соседи. Джинсы протёрлись, фланелевая роба для джогинга впитала марафонский пот, щетина перешла в бороду. Но Бернадетт хотела его именно таким - кружа, выгибаясь, опускаясь на колено и садясь на корточки с упором в стену. Он перестал реагировать на фотовыстрелы и втянулся вглубь страницы. Опомнился он только, когда услышал звук "зиппера". За спиной у него Бернадетт снимала джинсы вместе с трусами и сапогами, а причинное место было выбрито и припудренно.
– Les morpillons2, - пояснила она без улыбки.
– Люсьен подхватил у малолетки.
В куртке и майке она поднялась - высокая и босиком.
Он с лязгом поднял жалюзи и распахнул окно.
Бетонные дома предместья расстилались до горизонта, за который он мечтал вырваться с помощью этого романа. Там, за горизонтом, был Париж. Он вдыхал полной грудью, слыша, как по пути из ванной она волочит свою куртку, которую, увидев его, уронила на пол:
– Что это значит?
Он взял её за сильные плечи:
– Ecoute...*
Отбросив его руки, она сорвала с бёдер полотенце и стала одеваться, обламывая ногти и опустив голову. Вбила ноги в сапоги и вышла, тут же вернувшись за "Никоном".
– Всё равно!
– Сверкнув глазами, она подняла камеру за ремешок.
– Ты у меня внутри.
– Бернадетт...
– Надеюсь, плёнка не пропадёт впустую.
И ушла.
3.
В кафе на площади Биржи, несмотря на жару, Констанс заказала чай с молоком и вынула пачку английских с ментолом.
Люсьен вышел из Агенства с парой сослуживцев, махнул им и бросился к ней через улицу - руки в карманах лётной кожанки, палевые джинсы, светлые усы, запавшие глаза.
– Са ва?
– притёрся он шершаво, упал в плетёное кресло и повернулся в сторону уходящих коллег.
– Соавторы мои. Мы с ними polar* решили написать. Глобальный - от Ирландии
– А ты?
– Я, как всегда... За стиль.
– Симпатичные.
– Пошли на рю Блондель. *
– Что, успевают в перерыв?
– И даже пообедать после. А между тем, женатики. Тогда как я храню верность неизвестно почему.
– То есть?
Люсьен заказал "как обычно" и, поскольку бросил курить, взял сигарету из ее пачки и щёлкнул её зажигалкой.
– Сбежала мадам Мацкевич.
– Бернадетт?
– Главное, именно когда я решил проституировать перо, чтобы заработать суке миллион.
На мрамор сбросили картонку, фужер demi* был запотевшим.
– Куда?
Люсьен выпил половину залпом и утёр усы.
– Я откуда знаю... В Триест как будто.
– Это в Югославии?
– Скорей в Италии.
– Триест?
– Тебя удивляет?
– Далеко...
– Твой Лондон был не ближе. Или ты думаешь, в Триесте не ебутся?
– Не знаю. Про Триест я вообще не думала.
– Вот как?
– Ни разу в жизни.
– А напрасно. Впрочем, я тоже. Только вчера задумался. Когда она мне позвонила с Лионского вокзала. Я даже взглянул в энциклопедию прелюбопытный город.
– А как же Феликс?
– Что Феликс? С Феликсом в порядке. Отвёз в школу, по пути с работы заберу.
– Она сказала, когда вернётся?
– Сказала, что сама не знает. И вернётся ли? Впрочем, спятила как будто не совсем. Предупредила все-таки Мартин. Это тёща моя будет. Из анархистов старого закала. Приезжает вечером, но через пару дней, боюсь, тесть-поляк её востребует обратно. Вот так, Констанс. Вместо полара с тёщей буду ночи коротать. Воспользуюсь этим, чтобы как можно больше узнать о тяжёлом детстве моей жены, которое и довело нас с ней до Триеста. Где сука ловит кайф.
– Кто там у неё?
– Откуда я знаю...
– Прищёлкнув пальцами, он повторил заказ.
– Судя по обрывкам с вокзала, какой-то славянин.
– Не итальянец?
– Нет. Юго?.
– Триест же в Италии?
– Ха! Не говоря про Триест, их и у нас навалом. Поляки, югославы, русские даже - как твой романист. Какое-то нашествие, нет? Варваров на цивилизованный мир. Могла бы и в Париже найти: это ты верно. Жаль, не рекомендовал ей одного - мы его знаем. Примарный антикоммунист, бит?, хотя вряд ли скорострельный, но, уж, наверно, до колена. Нет? А ты не смейся: он с ней, возможно, переспал.
– С кем?
– С кем же... С Бернадетт моей. Случайно не делился?
Констанс мотнула головой.
– Тем более все основания подозревать. Варвары, они такие. Предпочитают делать и молчать. Та, кстати, тоже отмалчивается по его поводу - мадам Мацкевич. Тем самым подтверждая свою природу. А знаешь? Давай и мы переспим.
– Зачем?
– Чтоб в догадках не теряться.
– Ты серьёзно?
– Вполне. А им не скажем. Варварам.
– Если переспим, надо сказать.
– Констанс, я уверяю... Ни в коем случае. За мной ведь очень драматичный опыт. А всё из-за чего? Я говорил. Делился. Хотел быть честным. Невермор!?