Бельканто

– Я видел его в деле, – сказал Оскар Мендоса, счищая с рук налипшую землю. – Что-что, а работать он умеет. Это на вид он не такой уж здоровяк, зато кость у него крепкая. И к тому же он умный. Не был бы умным, не выигрывал бы в шахматы. – Он подошел поближе к стене. – Ишмаэль, – сказал он. – Я возьму тебя на работу, если, конечно, захочешь. Когда все кончится, приходи ко мне.

Ишмаэль привык к тому, что его дразнят. В детстве над ним издевались родные братья. Немало он натерпелся и от товарищей по отряду. Однажды они обозвали его бадьей, связали ему ноги и бросили в колодец, а потом с интересом наблюдали за тем, как он с головой уходит под холодную воду. Но шутки вице-президента ему нравились. Подкалывая его, тот как будто выделял его из общей массы. Оскар Мендоса не вызывал в нем такого доверия. По его лицу никогда нельзя было догадаться, шутит он или нет.

– Тебе нужна работа? – спросил Оскар Мендоса.

– Не нужна ему работа, – вместо него ответил Рубен, отбрасывая в сторону охапку сорняков. После слов Мендосы он понял, что не должен упустить шанс. – Он будет жить со мной. И у него будет все, что нужно.

Двое мужчин посмотрели друг на друга: оба были настроены серьезно.

– Работа нужна всем, – возразил Мендоса. – Он будет жить с тобой и работать на меня. Как тебе такой вариант, Ишмаэль?

Ишмаэль упер винтовку в землю и посмотрел на них. Жить в этом доме? Они позволят ему остаться? У него будет работа, за которую платят деньги? Он знал, что должен засмеяться и сказать, чтобы они оставили его в покое. Или нет, лучше самому обратить все это в шутку. Кому охота жить в таком смертельно скучном месте, должен ответить он. Только так можно сохранить достоинство, если над тобой смеются. Высмеять насмешников. Но ему слишком хотелось верить, что они говорят правду.

– Да. – Это все, что он смог выдавить.

Оскар Мендоса и Рубен Иглесиас пожали друг другу грязные руки.

– Мы скрепляем наше соглашение на твой счет рукопожатием, – сказал Рубен. Он и не думал скрывать своей радости. – Так сказать, решено и подписано. – У него будет еще один сын. Он усыновит его по закону. Его имя станет: Ишмаэль Иглесиас.

Священник, который наблюдал за всем происходящим со стороны, сел на корточки и сложил на коленях руки. У него похолодело в груди от страха. Зачем они говорят об этом с Ишмаэлем? Они что, забыли, где находятся? Им всем надо быть предельно осмотрительными. Нельзя рассуждать о будущем – иначе оно не наступит.

– Пока мы здесь, отец Аргуэдас может научить тебя катехизису. Не правда ли, святой отец? Сейчас мы пойдем домой, а после урока вместе пообедаем. – Рубен Иглесиас сам уверовал в свои фантазии. Сейчас он позовет жену и скажет ей, что у них хорошие новости. Попросит Месснера, и тот кликнет его жену. А уж когда та увидит парня, наверняка его полюбит.

– Разумеется, научу, – сказал священник. Голос его дрожал, но этого никто не заметил.

Глава десятая

Господин Хосокава научился находить дорогу в темноте. Бывали ночи, когда он, вместо того чтобы понапрасну напрягать зрение, нарочно закрывал глаза. Он выучил привычки всех террористов, знал, кто куда ходит и кто где спит. Через тех, кто предпочитал спать на полу, он осторожно перешагивал. Кончиками пальцев ощупывал углы, избегал скрипучих половиц, отодвигал дверную щеколду так, что ее скрип сливался с шорохом листьев за окном. Он так искусно передвигался по дому, что, не будь у него определенной цели, поддался бы искушению и бродил из комнаты в комнату просто потому, что у него это получалось. Стоит ему захотеть, порой думал он, и он спокойно сбежит – откроет дверь, выйдет в сад и выскользнет за ворота. Но пока он этого не хотел.

Все свои навыки он приобрел с помощью Кармен, которая учила его, не прибегая к услугам переводчика. Наука осторожности не нуждается в словах. Всему, что требовалось отчаявшемуся господину Хосокаве, Кармен научила его в два дня. Он продолжал таскать с собой блокнот, каждое утро добавляя в него по десять испанских слов, но его мозг не желал их запоминать. Зато у него обнаружился настоящий талант к молчанию. Он легко читал по глазам Кармен сигналы одобрения или тревоги, правильно понимал каждое касание ее рук. Она научила его двигаться по дому на виду у всех и при этом оставаться незамеченным. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь догадался, куда он направляется. Прежде господин Хосокава не подозревал, что Кармен в совершенстве владеет этим искусством, но ее искусство в том и состояло, чтобы превратиться в невидимку. В доме, где полно мужчин, красивой молодой девушке трудно не привлечь к себе внимания. Тем не менее Кармен могла спокойно пройти мимо любого парня, и через минуту он забывал о ней и ее красоте. Кармен умела ходить, почти не вызывая вокруг себя колебаний воздуха. Она не кралась. Не пряталась за роялем или за спинкой кресла. Она шагала посередине комнаты, ровно держа голову и не производя ни малейшего шума. В сущности, она обучала его этому умению с первого дня их пребывания в этом доме, но он только сейчас усвоил ее уроки.

Она могла бы и дальше провожать его наверх каждую ночь. Она сама сказала об этом Гэну. Но то, что он научился проделывать этот путь самостоятельно, было к лучшему. Ничто не делает человека таким неуклюжим, как страх, а она научила его не бояться.

– Выдающаяся девушка! – повторял Гэну господин Хосокава.

– Похоже, что так, – отвечал Гэн.

Господин Хосокава награждал его едва заметной понимающей улыбкой и притворялся, что им больше нечего сказать друг другу. Это тоже входило в число условий их негласного договора. Частная жизнь. Теперь у господина Хосокавы была своя частная жизнь. Разумеется, она была у него и раньше, но теперь он ясно понимал, что в его прежней жизни не было ничего, что могло бы действительно считаться его личным делом. Это не значит, что у него раньше не было секретов. У него они оставались и теперь. Но у него появилось нечто, принадлежащее не только ему, но и еще одному человеку, и вошедшее в его плоть и кровь, став его органичной и неотъемлемой частью. Он удивлялся: неужели у всех людей есть частная жизнь? У его жены, например? Вполне возможно, что все эти годы он был одинок и не знал, что рядом существует другой, настоящий мир, о котором ему никто не удосужился рассказать.

В первые месяцы заключения он крепко спал по ночам, но теперь научился засыпать в нужный час и просыпаться в кромешной тьме без помощи будильника. Очень часто, проснувшись, он замечал, что Гэна уже нет. Тогда он вставал и тоже уходил, спокойно и бесшумно, не вызывая ни у кого ни малейших подозрений. Если бы кто-нибудь его увидел, то наверняка подумал бы, что он направляется в туалет или выпить стакан воды. Он перешагивал через своих товарищей и через кухню шел к черной лестнице. Однажды он увидел под дверью посудной кладовки свет, и ему показалось, что там кто-то шепчется, но он не стал задерживаться и выяснять, в чем дело. Это его не касалось, не препятствовало его намерениям. Он скользил вверх по черной лестнице. Никогда еще он не чувствовал себя так комфортно. Однажды ему пришло в голову, что он никогда еще не был настолько живым и в то же время бесплотным, похожим на привидение. Как было бы замечательно, если бы он мог карабкаться по этой лестнице до скончания века, всегда оставаясь любовником, спешащим на свидание к своей возлюбленной. Он был невыразимо счастлив, и каждый шаг по лестнице делал его еще счастливее. Ему хотелось остановить время. Но и переполненный своей любовью, он не мог полностью избавиться от мысли, что каждую проведенную вместе ночь им следует рассматривать как чудо – по тысяче разных причин, главная из которых заключалась в том, что рано или поздно их роман закончится. Он старался не давать воли мечтам о том, что он получит развод, будет переезжать за своей любовью из города в город и сидеть в первом ряду на каждом ее спектакле. Он был бы счастлив сделать это, бросить все к ее ногам. Но он прекрасно понимал, что сейчас они находятся в чрезвычайных обстоятельствах и что, если им суждено когда-нибудь вернуться к прежней жизни, наверняка у них все будет иначе.

Когда он открывал дверь в ее комнату, в его глазах стояли слезы. Он был благодарен темноте за то, что она их скрывала. Он не хотел, чтобы Роксана видела, что с ним происходит неладное. Она подходила к нему, он зарывался заплаканным лицом в ее пахнущие лимоном волосы. Он был влюблен. Еще никогда в жизни он не испытывал такой нежности к другому человеку. И никогда не получал такой нежности в ответ. Может быть, частной жизни и не суждено длиться вечно. Может быть, она достается всем понемножку, а оставшиеся дни люди проводят в воспоминаниях.

Кармен и Гэн приняли решение: два часа в посудной кладовке они тратят на учебу и только потом занимаются любовью. Кармен по-прежнему относилась к занятиям с полной серьезностью и демонстрировала необычайные успехи. Запинаясь и хромая, она уже могла прочесть целый абзац, не прибегая к помощи Гэна. Она с головой погрузилась в изучение английского и уже знала с десяток глаголов во всех формах и около сотни существительных и прилагательных. Кроме того, она не оставляла надежд взяться за японский, чтобы разговаривать с Гэном на его родном языке, когда все это закончится и они по ночам будут спать в одной постели. Гэн точно так же был тверд в намерении продолжать уроки. Разве не глупо – зайти так далеко и бросить все только потому, что у них любовь? А в чем, собственно, заключается любовь? В том, чтобы желать лучшего предмету своей любви, помогать ему добиться успехов в жизни. Нет, они ни за что не откажутся от двух часов занятий, и не имеет значения, что на самом деле они хотят заниматься совсем другими вещами. Сначала занятия, а все остальное потом. Кармен стащила с кухни таймер для варки яиц. Работа прежде всего.

Первым делом – испанский язык. В комнате дочери вице-президента Кармен нашла несколько сложенных в стопку школьных учебников. Тоненькие книжечки с нарисованными на обложке щенками и толстая тетрадь с чистыми разлинованными страницами, для упражнений по письму. Девочка успела использовать только пару страниц. Она красивыми закругленными буквами написала алфавит, цифры и свое имя – «Имельда Иглесиас». Кармен приписала внизу свое имя и слова, которые диктовал ей Гэн: «pescado» – «рыба», «calcetin» – «носок», «sopa» – «суп». Ему захотелось поцеловать ее в шею. Он не собирался прерывать урок. Она склонялась над тетрадью, стараясь выводить буквы так же ровно, как восьмилетняя дочь вице-президента. На страницу упали две пряди густых волос. Кармен не обратила на это внимания; от усердия она закусила нижнюю губу. Он в это время мучился вопросом, можно ли умереть от чрезмерного желания. В тесном пространстве кладовки его нос хорошо различал запахи: вот лимон и пыль, вот ее выгоревшая на солнце военная форма, вот нежный аромат ее кожи. Тридцать секунд, чтобы поцеловать ее в шею. Он не просит слишком многого. Он даже не возражает, если она будет продолжать писать. Он поцелует ее совсем легко, ее карандаш даже не оторвется от страницы.