Беллона
Шрифт:
Сегодня все в бараке не могли заснуть. Наша девочка Рита Мальгина хотела убежать. Она никому не сказала, сложила вещички в котомку, сунула туда три сухаря - смогла все-таки насушить. Ее поймали с собаками. Нас выстроили на вечернюю проверку. Наттер стояла перед строем и держала Риту за руку. Потом подняла Ритину руку вверх и выкрикнула: "Глядите! Так будет с каждым, кто посмеет бежать!" И стала избивать Риту. Кулаками и ногами. Била носком сапога в шею, в голову, в живот. Рита лежала на спине, а Наттер встала ей на живот и топталась у нее на животе. Топала ногой ей по животу! И из Риты стали вылезать кишки. Наттер слезла с Риты, ухватила ее за шиворот и протащила по земле
И я пришла в барак и все это записала. Все, как было.
23 января 1945
Слышен далекий гром. Это канонада. Немцы о чем-то тревожно говорят между собой.
У нас в бараке женщины радостно улыбаются: "Скоро наши придут! Мы будем свободны!"
Многие плачут от радости, лица подолами вытирают.
А я все спрашиваю себя: Доминика, ну ты же умеешь немножко ворожить, ты загляни-ка в будущее - убьют нас всех или пощадят?
Я понимала: убить могут немцы, заметая следы, и убить могут наши, при атаке.
Видны за лесом яркие зарницы. Фронт близко. Я говорю подружке Стасе: "Стася, давай убежим! А то здесь нас расстреляют!" А Стася мне: "Ника, не соблазняй! Я вот завтра скажу господину Хессу, и он прикажет тебя повесить!" Так она боялась, трусила. Перед немцами приседала, как собачка.
Я затолкала тетрадку под полосатый халат. Одна пошла к воротам. Там немец в черном пальто сидит один. Нахохлился. Сидит и молчит. Как каменный. Я мимо него бочком, очень тихо прошла. А вдруг у него пистолет в кармане? Вот я вхожу в ворота - сидит. Вот я уже за воротами - сидит! И я как припустила во весь дух! Сердце из меня чуть не выпрыгнуло.
Отбежала далеко и встала. Слезы сами полились. Куда идти, не знаю.
Зашла в лесочек. Села на поваленное дерево. Холодно мне. Думаю: дождусь темноты, пойду в темноте, никто не увидит, ни свои, ни чужие.
Сошла на землю ночь. Я пошла туда, где играли зарницы и грохотали взрывы. Падаю от голода. Упаду - по земле холодной ползу. Ногтями ледяную землю царапаю. Потом опять встаю и бреду. Добрела до села. Дом передо мной, ворота закрыты, на воротах медное кольцо. Стучу кольцом в доски. Голос за воротами напуганный: "Вер ист?"
Я блею как овца: "Либе танте, их виль шляфен!"
Я слышала, как женщина вздыхает за воротами. И вдруг они заскрипели. Открывает! У меня от радости подкосились ноги, и я упала в пыль прямо перед этой доброй немкой.
Она подхватила меня под мышки и подняла с земли. Провела в дом. Все чистенько, у нас в селе так чисто не живут. Сначала она поставила передо мной еду, и я снова чуть не упала в обморок: жареная гусиная нога, салат из мяса и картошки, соленые кабачки, кружками порезанные, теплый кисель! Я сначала не ела, а водила над едой руками, как над огнем, она казалась мне святой и недосягаемой. Потом набивала себе рот так, что не могла говорить. Я ведь уже немного знаю по-немецки.
Женщина худая и долговязая. Она похожа на тощую добрую лошадь. Налила мне горячей воды в таз. Я мылась синим мылом. Она дала мне красивое голубое платьице с кружевным воротничком. Я увидела себя в зеркале и заплакала. А женщина вытирала мне щеки жесткими ладонями и все повторяла жалобно: "О майн готт, о майн готт!" Уложила на широкую мягкую кровать. Я закрыла глаза и слышала, как она все повторяет за стенкой: "О майн готт!" Это она молилась богу.
Утром просыпаюсь - моя тетрадочка рядом со мной, на табурете. Женщина-лошадь не выбросила ее. Заботливо положила мне в изголовье.
25 января 1945
Утром я пустилась в путь. Сказала на прощанье: "Данке шон, либе танте! Их фергессе зи нихт!" Вышла на дорогу, а вокруг меня пули жужжат: вжик-вжик, вжик-вжик!
И за спиной поднялся ужасный шум. Все загудело, и земля задрожала. Оборачиваюсь - ой-ей, танки едут, прямо на меня! Я отпрыгнула на обочину, гляжу на железные чудища, а они все ближе. Кто в них? Немцы? Русские?
Танк рядом со мной встал. Крышка люка откинута, оттуда высовывается башка, рожа черная, лоснится, белки блестят! Человек? А может, зверь?! Я завизжала от страха! Кричу: "Вер бист ду?!" А черная башка разевает рот и по-своему лопочет! И язык - ни немецкий, ни русский, ни польский, ни литовский! Непонятно какой!
И я упала перед танком на колени. Руки к груди прижала. Гляжу на черную рожу во все глаза. И кричу громко по-немецки сначала: "Нихт шиссен! Нихт шиссен!" А потом по-русски: "Не убивайте! Не убивайте, пожалуйста!" И зарыдала.
А черная башка как захохочет! Зубы белые кажет! Потом юрк!
– и в люке спряталась. И танк дрогнул, заурчал и покатился вперед. Мимо меня. А я все стою у дороги на коленях.
20 мая 1945
Месяц назад я вернулась в мое село.
Я когда по Германии шла - мне немка одна чемоданчик подарила, а в нем всякой одежды полно. Пришла я в избу Ниловны - сохранилась изба. Ниловны нет, мамы нет, я есть. И победа есть.
Я в честь победы нарядилась во всю немецкую богатую красивую одежду - юбочка плиссированная, шерстяная, кофточка нежная, прозрачная, с гипюром по вороту, туфлишки ярко-алые, лодочки, каблучки-шпильки, - да пришла вечером в наш клуб. А мне девки говорят: "Отменно фашистам послужила, ты, нищенское отродье, колдунья вшивая!" Меня как молотком по голове ударили. Я просто хотела покрасоваться. Победе порадоваться!
На другое утро меня в сельсовет вызывают. В комнату заводят. Там сидит офицер, погоны на плечах. Разглядывает меня, как стрекозу на булавке.
Цедит сквозь зубы: "Ну давай, колись, гнида, как ты в Германии шиковала, как пила-ела, как страну свою родную предавала, на врагов наших работала!" Я оцепенела. Не знаю, что и сказать. Вспомнила Риту на плацу, и как Наттер ее била смертным боем, и как из Риты кишки ползли. Офицер с табурета встал, шагнул ко мне и залепил мне пощечину. Язык мой за меня развязался. Я говорила, а голоса своего не слышала. Говорила все, как было. И не видела ничего. Потом кончила говорить. Прозрела. Вижу - офицер сидит, пишет все в тетрадке. И я свою тетрадочку вспомнила. Думаю: если не убьют, приду и это все запишу тоже.