Беллона

Девочка лет восьми подошла к Ивану совсем близко. Тянула миску.

– Битте, битте.

– Битте-дритте, фрау-мадам, я урок вам танцев дам.

Он не понимал, что бормотали губы. Девочку крепко поцеловали его глаза. Он взял миску из ее руки. Опустился перед девчонкой на корточки. Крепко обнял ее. Пустая миска моталась в его руках за ее спиной.

– Такую доченьку хочу, - шепнул он ей в занавешенное сенными тонкими волосиками ухо.

Девочка стояла тихо, не вырывалась.

Макаров встал, налил ей каши в миску, она взяла, сделала книксен и ушла.

По разбомбленной, пыльной, серой улице Штрелы.

Он еще долго видел ее узкую, затянутую в цветастый ситец спинку.

– Иван! Не зевай! Народ все прет, а каши уже мало!

Макаров глядел в спину девочке.

Ульянов тоже поглядел туда, куда глядел Макаров, и ничего там особенного не увидел.

– Помогай! Мне одному тяжело! Все идут и идут! Болезные!

Иван погрузил половник в котел, и оловянный выгиб черпака нашел дно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. БЕЛЫЙ ПЛАТОК

[дневник ники]

17 августа 1941

Я у мамы одна дочка. Я не знала своего отца. Моя мама была знаменитой на все село нищенкой. Она ходила по избам и побиралась: то корочку хлебца попросит, то молочка попить, то водички. Ей все давали еду. Я помню: мама оставляла меня у старенькой Евпраксии Ниловны, говорила так: "Ниловна, присмотри за малой, вернусь - дам тебе кусочек с коровий носочек!" Ниловна глядела за мной, но однажды не доглядела: я на печке заигралась с кошкой и упала с печки. И лоб расшибла, больно. Шишка вскочила. Ниловна прикладывала к шишке красную глину.

Матушка приходила домой, в ее сумке лежало подаяние. Иногда у нее были поцарапаны руки, и лицо в синяках. Ниловна шептала мне на ухо: "Мать твоя гадает и ворожит, и ей денежку за это люди платят! А кто и бьет, и гонит! Попроси, чтобы мне поворожила!" Я попросила, а мама как размахнется, и по щеке мне ударила ладонью. И я больше ничего не спрашивала такого.

Старуха Ниловна научила меня грамоте, мне и в школу не надо было ходить. Я и читать и писать умела. Ниловна подарила мне толстую тетрадочку и велела: "Пиши в нее все, что с нами делается. Люди потом прочитают, удивятся".

Вот я в тетрадочку пишу.

Так мы жили у Ниловны в доме, а потом Ниловна умерла, и мама сама ее хоронила.

А на другой день после похорон Ниловны разразилась война.

В наше село вошли немцы. Они убивали многих.

Мама меня утешала: "Ты не бойся, Доминика, я их от тебя отворожу. Тебя ни пуля ни возьмет, ни огонь. Будешь у меня заговоренная".

Я верила маме.

29 сентября 1941

Сегодня фашисты велели всем собраться на площади. Все село явилось. Топтались, молчали. Фашисты подходили к нам, разглядывали нас и командовали: тебе в одну сторону! Тебе - в другую! Я оказалась в стороне, где одни девочки, девушки и молодые женщины. Матушка моя - в другой стороне. Я тяну к маме руки. Кричу: "Мама, мамочка! Хочу с тобой!" Меня по рукам ударили, а потом по лицу. Я замолчала, только глядела и запоминала. Мама прижала ладонь ко рту и молча помахала мне рукой: мол, не робей, дочка, свидимся! А потом как крикнет пронзительно, на всю площадь: "Прощай, Ника!" Немец как заорет по-ихнему! И рукой вперед тычет: идите, мол, живо! Мы быстро пошли, почти побежали. Пришли на станцию. Там поезд. Нас погрузили в поезд и повезли. Поезд трясет сильно, а я все равно пишу. У меня есть химический карандаш. Если его послюнить, он рисует синим цветом, а иногда зеленым.

10 октября 1941

Мы приехали в странную деревню. Здесь длинные приземистые каменные дома. В них живет сразу очень много людей. Это плохо: кто смеется, кто плачет. Еды мало, живот сводит от голода. Иногда к нам приезжают немецкие дамы, их здесь зовут "фрау". Эти фрау забирают обычно двух, трех девочек себе на работу. Обратно привозят через неделю. Мы завидуем им: их там вкусно кормят, и спят они в настоящих постелях!

Я сплю на жестких досках. Тетрадка моя у меня под головой. У меня ее никто не отнял, даже на обысках.

13 февраля 1942

Сегодня произошло страшное. Повесили украинку Симу из нашего каменного дома.

Сима была очень красивая. Когда я на нее смотрела, мне хотелось зажмуриться от ее красоты. Неделю назад приехала дородная фрау с жирным мужем и забрали ее к себе, работать на них. Серафима жила у них два дня и на третий вернулась, очень довольная, все рассказывала, как у немцев хорошо. "У них есть даже золотые подсвечники в гостиной!" - ахала она.

Вчера ее забрали снова, и она сказала: "На один день, завтра вернусь". И не вернулась.

Нас всех подняли с нар раньше побудки. Выгнали на морозный плац. Глядим, а на плацу стоит виселица, деревянный гусь. Открылась дверь комендатуры, и оттуда вытолкнули нашу Симу, избитую в кровь, живого места нет, сплошной синяк. Я ее еле узнала. Я крикнула: "Нет! Это не Симка!" Все загалдели. Нас стали бить плеткой, кричали: "Молчать!"

Мы стояли молча. Надзирательница Наттер заорала: "Руссише швайн!" - и стала бить Симу рукоятью пистолета по голове. Сима упала, Наттер ее подняла и опять била. Сима увертывалась и закрывала голову и живот руками. Наттер схватила ее за волосы, повалила на землю и потащила за косу к виселице. Солдаты гоготали и скалились, глядя на все это.

Симу поставили на табурет под виселицей. Наттер сама накинула ей на шею петлю и сама выбила табурет у нее из-под ног. Сима хватала воздух руками и долго дергалась в петле. Потом ноги у нее вытянулись, она хотела достать носками до покрытой инеем земли, но не достала и задохнулась. Наттер орала: "Так мы сделаем с каждой грязной русской свиньей, если она осмелится поднять руку на истинного арийца!"

Вечером нам все рассказала полька Стася Комаровская. Она знала немецкий язык. Подслушала разговор охраны. Добрый хозяин пожелал изнасиловать Симу, когда его фрау укатила в гости. Сима с ним боролась и оцарапала его щеку, отбивалась кулаками и посадила ему фингал под глазом. Фрау приехала, видит - рожа у мужа цветная. Давай дознаваться! А муж ей: "Эта русская шлюха пыталась совратить меня! Да еще покалечила!"

Серафима, жаль, я не умею ворожить. И я не воскрешу тебя, повешенную. Тебя даже в землю не закопали, и даже в печи не сожгли. Охрана тебя выбросила за ограду, на съедение зверям.

28 марта 1942

Мы отупели от работы. Я вечерами рассказываю в нашем доме людям сказки. Дом зовется барак, я знаю теперь. Я рассказываю сказки людям, чтобы им было не так горько и не так больно. Чтобы они спокойно засыпали.