Бермудский Треугольник

На фразе «Советская власть» ветеран вздрогнул и некоторое время лежал на столе, собирая в кучу остатки сознания, но вдруг, подобно освобождённому бойку, пружинисто выпрямился и, увлекая праздничный стол, с размаху запустил кулаком в ненавистную рожу поляка. Германа пробило током. В его зрительных рецепторах всё происходящее отражалось неестественно медленно: падающий стол с остатками пиршества, литой кулак подполковника, занесённый над Блюмом. Но вот, карающая длань вдруг уходит в сторону. Эвальд, чуть подавшись в бок и, вставая на ходу, ребром ладони отбивает кулак. Подполковник, теряя равновесие, заваливается на бок. Неумолимая кинетика его кулака обрушивается на безответного Шифера. «Накрылась поездка в Анапу!» — молнией пролетает в мозгу Германа. Шифер торжественно, вместе со стулом, валится назад и влево. Один глаз-пуговка по-прежнему излучает доброту и блаженство, а второй уже закрыт, и, видимо, надолго.

Шум, звон разбиваемой посуды, глухой звук удара головы гроссмейстера о пол, с небольшим разрывом — повтор. Это падает тело подполковника Коржова, перелетевшего верхом на блюде через стол. Лысый валится за компанию, а Герман вместе с Блюмом пытаются удержать встающую на дыбы мебель.

Всё! Два «трупа», пустой стол и груда разбитой посуды. Да, ещё Верка с подносом и четырьмя бутылками коньяка на нём. Прикормленная официантка нестерпимо визжит. Зал взрывается криками. Эвальд бросает на стол пару сотен и спешит к выходу. У гроссмейстера закрывается второй глаз.

— Бежим! — кричит встающий с колен Сергей. У Германа — ватные ноги и ощущение скорого мочеиспускания. Он оборачивается в след ушедшему Блюму и натыкается взглядом на двух милиционеров, которые поддерживая хирурга под локоть, принимают от него купюры. Герман, не дожидаясь развязки, устремляется за другом, который уже ныряет в проходную кухни, забыв о павших товарищах.

Польская ду?па и амазонка

Внезапно Поскотин прервал повествование. В салоне такси было тихо. Изредка щёлкал храповик счетчика. Машина стояла на обочине улицы. Три пары глаз были устремлены на рассказчика.

— Ну, и?.. — нарушил молчание Веник.

— Что — «ну, и»? — смутился Герман.

— Надеюсь, волшебную страницу сохранили?

В разговор, разминая папиросу, вклинился Дятлов.

— Что ж друзей-то оставили?! Струсили?

И этот вопрос остался без ответа. Следом за друзьями поспешил высказать замечание водитель такси.

— Это всё из-за поляка! — решительно промолвил он и, чиркнув спичкой, затянулся «Примой».

— Какого поляка? — не сразу понял Герман. — Ах, да, Блюма! Так он, вроде как, в пострадавших числится…

— Поляки пострадавшими не бывают! — заметил водитель, затянувшись сигаретой. — Спесивы без меры. Как его, поляка не целуй, — а всё к ду?пе приложишься.

— Да нет же. Эвальд из нас самым толковым оказался. Если бы он тогда милиции в лапу не сунул, сидеть бы Коржову на «губе», а Шиферу — в участке. А так всё полюбовно обошлось.

— Вам лучше знать, — проворчал водитель. — Жаль, подполковник промазал… Всё должно быть по справедливости.

Вениамин уже отсчитывал деньги.

— Бери, отец… Сдачи не надо.

Водитель принял оплату, открыл бардачок, отсчитал сорок копеек сдачи и передал их Дятлову, потом вышел со всеми из кабины и, не выдержав, спросил.

— Всё ж тоже хотел бы полюбопытствовать: листок тот не пропал?

— Нет, папаша, сберегли, — ответил Герман. — Мы тем летом в Анапе ещё три раза спектакль отыграли. На четвёртый — нас местные повязали, начистили физиономии, а заветный реквизит отобрали.

— Я ж говорил, — воскликнул обрадованный водитель, — справедливость всегда торжествует.

— Не скажите… — поправил его рассказчик. — Те, что нас обобрали, позже по всему Краснодарскому краю гастролировали. Мы их через неделю в пансионате Джанхот под Геленджиком встречали. И листок при них был. Ребята работали по-крупному, не то, что мы.

— А название той книги, из которой лист выдрали, запомнил? — перебил его Мочалин.

— Точно не помню: то ли «Крано-базальтная» хирургия, то ли «Базальтно-крановая».

— Веник, ты бы жену поспрашивал, — вмешался Дятлов, — она же у тебя врач, может, читала когда про эту хирургию?

— Шурик, я тебе уже говорил, если бы ты в белую горячку впал, или, не дай Бог, умишком тронулся, тогда бы моя жена сгодилась. Она же психотерапевтом работает…

— Типун тебе на язык!

Перекинувшись ещё парой фраз и попрощавшись с водителем, друзья отправились по адресу. Идти было недалеко. Однако троица, захваченная причудливой картиной декабрьской оттепели, не спешила. Всё вокруг казалось волшебным. Полы распахнутых пальто трепетали от редких порывов не по сезону тёплого ветра. Дятлов и Поскотин даже расстегнули воротники и ослабили надоевшие галстуки. Веник слегка придерживал одежду за лацканы, стараясь лишний раз не обнажать непатриотичную надпись на розовой футболке, которая как-то не гармонировала с неброской красотой спального района.

А между тем, уходящее за горизонт солнце, в очередной раз вырвавшись из объятий свинцовых туч, на несколько минут заполнило золотистым цветом всё пространство, окропив яркими пятнами серые одежды немногочисленных прохожих с выцветшими авоськами. На проплешинах парившего влагой асфальта принимали солнечные ванны пепельные с сиреневым отливом голуби. Введённые в заблуждение тёплом последнего погожего дня, они суетились возле своих потрёпанных подруг, тщетно предлагая им свои запоздалые услуги.

Поскотин, вертя головой, наслаждался каждой деталью этого необыкновенно прекрасного мира, живущего по своим законам, не имеющим ничего общего с проблемами государственной безопасности.

Веник и Шурик тоже шли молча, лузгая семечки и сплёвывая шелуху в грязную жижу растаявшего снега. За ними перебежками сновали воробьи, желая поживиться от бездельников, совершающих моцион в рабочее время. Наконец, оставив надежды на подачки, воробьи устремились за вышедшей из проулка крупной серой в яблоках лошади, на которой грациозно восседала молодая женщина с длинной русой косой.

— Полетели за горячим обедом, — прокомментировал Шурик, провожая взглядом пернатых, усаживающихся на кустах по сторонам от кентавра, повернувшего навстречу «Бермудскому треугольнику».

— Что? — рассеяно переспросил Герман, увлечённый редким для столицы видением.

— Где конь, — там и навоз, — буднично уточнил Дятлов, равнодушно взирая на приближающуюся амазонку, но вдруг неожиданно расхохотался. — Ты на Веника посмотри.

Герман обернулся. Их друг шёл, словно разводящий у Мавзолея: ни намёка на сутулость. Высоко поднятая голова, плечи гренадера и вызывающая лиловая по розовому надпись «I Love USA» на распахнутой груди. На губе у разводящего предательски белела подсолнечная шелуха.