Бермудский Треугольник

Во дворе трезвеющих Германа и Веника встречает метель с холодным пронизывающим ветром. Друзья зябко ёжатся и, пожав друг другу руки, расходятся. Веничка едет к Надежде, а Поскотин, возвращается в съёмную квартиру, где, не раздеваясь, падает на диван.

В начале первого ночи раздался звук корабельной сирены антивандального телефона. Заспанный жилец, поминая недобрым словом Александру Коллонтай и её аппарат правительственной связи, спешит в темноте на звук и поднимает массивную холодную трубку. Подёрнутый металлом женский голос интересуется: «Кто у телефона?»

— А вам кого надо? — раздражённо вопросом на вопрос отвечает Поскотин.

— Германа! — звучит на том конце линии.

Поскотин, точно ужаленный, отбрасывает эбонитовую трубку и в недоумении смотрит на неё. «Кто мог узнать номер моего телефона, если я его сам ещё не знаю?» — задаётся он резонным вопросом.

— Алло! Алло! — стреляя грозовыми разрядами, дребезжит мембрана старинного аппарата.

— Да, слушаю, — решается ответить молодой человек.

— Гера, это ты?

— С утра им был.

— Герочка, это я!

Наконец, абонент сквозь шелуху помех опознаёт до боли желанный голос.

— Ольга?

— Герка! — радостно захлёбыватся мембрана, скупо транслируя буйство женских эмоций. — Герочка, милый, я у Надюши. Веничка дал твой номер телефона.

При слове «милый» у Германа подкашиваются ноги и сладострастно урчит пупочная чакра.

— И Веничка здесь, — продолжает радовать Ольга. — Он уже спит с Надей!

— Подлец! — реагирует возбуждённый Поскотин.

— Ничуть! Он с Надюшей перебрал, и ему стало плохо. Мы его искупали в душе и теперь он спит, а Наденька его согревает.

Герман молчит. Разрывая на части разум, из непотревоженных глубин его сознания, всплывают древние инстинкты, вспенивая кровь и распугивая мысли.

— Гера, ты меня слышишь?

— Да!

— Я тоже хочу!

— Чтобы я к тебе пьяным пришёл?

— Нет! Чтобы я могла тебя согреть!.. Не молчи!

— Я не молчу. Я… мёрзну!

Поскотина трясёт озноб. Его дух, теснимый пожаром разгорающейся любви, готов покинуть тело и вырваться в темноту квартиры.

— Д-д-д-да! — стучит на том конце провода.

— Что «да»?

— Меня тоже знобит.

— Чёрт подери, Ольга! Что мы с тобою делаем?! У меня жена через две недели приезжает!

— Значит, у нас с тобой есть ровно две недели!

— Да, ты права… — сдаётся Герман.

— Приезжай!

— Не могу… Друга жду. Он ещё со спектакля не вернулся.

— Тогда на Новый Год! Альбина приглашает к себе… Придёшь?

— Постараюсь!

— Тогда, до встречи! Целую!

— Целую… — вторит влюбленный и, словно к небесной музыке, прислушивается к коротким дребезжащим гудкам отбоя, прорывающимся сквозь эбонит наркомовского телефона.

Наконец, молодой человек приходит в себя. Щёлкает выключатель. Комната озаряется тусклым светом дешёвой люстры. Герман всматривается в аппарат, который только что заставил его уверовать в бесконечную силу любви. Он бережно снимает его со стены и читает латунную бирку на его тыльной стороне: «Взрывозащищённое всепогодное устройство. Предназначено для организации связи на производствах, связанных с добычей и переработкой нефти, газа и угля». «Мда-а-а, — ворчит счастливый жилец, — вот тебе и Коллонтай, вот вам и правительственная связь!» Поскотин чиркает спичкой, затягивается сигаретой и выходит на кухню. Вскоре к нему присоединяется Дятлов, бесшумно вошедший в незапертую входную дверь.

— Как там Эсхил? — бросает первую фразу Герман.

— Ещё не проснулся.

— Я не о том… Как трагедия?

— А-а-а, ты об этом… Скорее — комедия, а в целом спектакль — как спектакль, в трёх действиях с двумя антрактами.

— А нимфа?

— Спит без задних ног…

— Да, настоящее искусство требует самоотдачи!

— И я о том… — нехотя отвечает Дятлов.

— Слушай, Шурик, я всё хотел спросить, почему ты предпочитаешь папиросы сигаретам? От них кроме вони никакого удовольствия.

— В Ленинграде пристрастился. Был в отпуске, жена повела в театр, а я курево забыл. Первый антракт мучился, а на второй вниз спустился, в курилку. Подумал, дай, стрельну, а там вместо людей одни бабы. И все как одна надменные, в шляпках с сеточкой до глаз.

— Что за сеточка?

— Типа плетёной вуали. Я в детстве такой плотву на речке ловил. Попросил у одной закурить, она из портсигара папиросу достаёт. А сигарет не найдётся, спрашиваю. Та плечами пожимает. Взял я ту папиросу, с тех пор другое уж не курю. Так представь, все питерские дамы, что о престиже пекутся, только папиросы и курят. Если надумаешь, бери Урицкого, «Юбилейные» или на худой конец «Беломор-канал».

— Ладно, попробую…

— Так я пошёл спать?

— Давай…

Герман ещё некоторое время посидел на кухне, блуждая в лабиринтах тайн человеческой натуры, и дивясь странностям женских повадок, из-за которых они готовы пойти на всё ради мимолётной прихоти, не говоря уже о большой любви.

Фотодело

До Нового Года оставались считанные часы. Последнее занятие проходило в подвальном помещении учебной фотолаборатории. Слушатели, расслабленные мыслями о предстоящих праздниках, увлечённо переснимали миниатюрным «Миноксом» эротические календари, копировали секретными устройствами «Ель» и «Кузнечик» запрещённые пособия по каратэ и рукопашному бою.

Герман сидел в стороне, обложившись реактивами и кюветами с подключёнными к ним электродами. Изредка он перемешивал раствор пластмассовой палочкой, после чего переключал внимание на разноцветные стёкла в металлических оправах, через которые рассматривал планшеты с цветными таблицами. В фотолаборатории ему была отведена роль помощника преподавателя, который мало что понимал в вопросах светописи. Молодой филолог, сын известных в узких кругах разведчиков за отсутствием востребованности в его профессиональных знаниях, был отправлен обучать будущих шпионов фотомастерству. В первом приближении, он знал терминологию, мог перечислить марки импортной и советской аппаратуры и даже научился заряжать плёнку в камеру, но дальше этого дело не пошло. Его постоянно мучил творческий зуд.

С грехом пополам проведя занятия, молодой преподаватель запирался в подсобке с реактивами и, глядя на красный фонарь, начинал вязать стихотворные строфы, скомпоновав которые, рассылал по толстым литературным журналам в надежде однажды увидеть своё имя среди корифеев советской поэзии. Фотограф поневоле каждый раз крайне возбуждался, завидев чистый лист бумаги и не задумываясь осквернял его набросками своих новых творений, которыми была забита его пожелтевшая архивная папка с реквизитами Управления НКВД по Ямало-Ненецкому автономному округу. Временами, пресытившись поэзией, он переходил на прозу, но всякий раз впадал в уныние на середине первой главы.