Беспокойный
Шрифт:
За четыре года Николай Гаврилович оформил больше тридцати сделок с недвижимостью, устроенных Бородиным. Выручку они, как и прежде, когда Алексей был совладельцем фирмы, делили пополам. Это представлялось справедливым: Бородин находил и окучивал клиентов, Ездовой брал на себя чисто технические, бумажные вопросы, и оба были довольны. Инициатором сделки всякий раз выступал Бородин. Он делал это так смело, словно ему и впрямь нечего было бояться, и Ездовой не раз задумывался о причинах этой смелости. Порой ему мерещились многочисленные безымянные могилы в подмосковных рощах и столичных лесопарках, но против этого протестовали логика и здравый смысл: чтобы регулярно убивать людей и не попадаться, нужна превосходно организованная банда. А разве прокормишь целую банду теми крохами, которые перепадают Алексею от этих сделок?
Довод был шаткий, но Николай Гаврилович предпочитал этого
Николай Гаврилович снимал под офис однокомнатную квартиру на первом этаже жилого дома. Помимо него самого, в офисе работала только секретарша. Под его началом находились еще четверо риелторов и три дамочки различного возраста и наружности, но с одинаково приятными голосами, которые занимались только тем, что звонили по объявлениям о купле-продаже недвижимости и принимали звонки клиентов. Риелторы мотались по городу, дамочки сидели по домам, и Николая Гавриловича это вполне устраивало: по старой памяти он предпочитал вести дела таким образом, чтобы каждый отдельно взятый работник знал только свой участок и как можно меньше контактировал с коллегами. Это было удобно, это было надежно, но эта медаль, как выяснилось, ничем не отличалась от других: она тоже имела оборотную сторону.
Упомянутая сторона открылась Николаю Гавриловичу Ездовому в один из дней середины августа, когда, пребывая в отменном расположении духа после удачного завершения весьма выгодной сделки, он разрешил секретарше быть свободной и остался в офисе один, чтобы скромно отметить событие. Он открыл хранящуюся в офисе как раз для таких случаев бутылку хорошего коньяка, достал пузатый бокал и с удобством расположился в кресле, но выпить ему помешала мелодичная трель дверного звонка.
Дверь кабинета была открыта, позволяя видеть рабочее место секретарши и висящий на спинке стула забытый ею зонтик. Помянув крашеную бестолочь, Ездовой высвободился из мягких объятий кожаного дивана и пошел открывать. По дороге в прихожую он прихватил зонтик, даже не позаботившись взглянуть на монитор, куда передавалось изображение с установленной над входом камеры. Впрочем, даже если бы Николай Гаврилович увидел красующееся на экране усатое мужское лицо, он открыл бы все равно: никаких провинностей за ним не числилось, а посетитель мог оказаться клиентом.
Но, как уже было сказано, на монитор Николай Гаврилович даже не взглянул и отпер дверь, пребывая в полной уверенности, что сейчас увидит за ней секретаршу, с которой распрощался буквально две минуты назад. В голове у него вертелся заготовленный для этой растяпы полушутливый совет перед уходом показать язык своему отражению в зеркале: возвращаться – плохая примета, а данное действие, по слухам, могло ее нейтрализовать. Готовясь произнести этот совет вслух, он распахнул дверь и не столько испугался, сколько удивился, получив безболезненный, но довольно сильный тычок в лоб открытой ладонью.
Пролетев через прихожую, Ездовой шумно сел на пол посреди приемной. Из прихожей послышался деликатный стук аккуратно закрытой двери и двойной щелчок запираемого замка. Николай Гаврилович поднялся с пола и выпрямился как раз в тот момент, когда из прихожей в приемную шагнул высокий, атлетически сложенный мужчина с воинственной усатой физиономией. Ездовой открыл рот, чтобы поинтересоваться, в чем, собственно, дело, но посетитель не дал ему такой возможности: новый удар по лбу открытой ладонью отправил директора фирмы «Борей» в очередной короткий полет. Чувствуя себя испорченным автоматом по продаже газировки, из которого обманутый покупатель пытается выбить либо проглоченную монетку, либо воду, Николай Гаврилович спиной вперед влетел в кабинет и приземлился на столик, сметя с него бутылку и пузатый бокал. Бокал с печальным треском разлетелся на куски, дорогой коньяк потек на пол, булькая и распространяя умопомрачительное благоухание.
Ездовой не успел пожалеть о пропадающем буквально на глазах коллекционном напитке. Сильная рука взяла его за галстук и начала медленно, но верно наматывать этот дорогостоящий предмет гардероба на кулак. По ходу этого процесса лицо Николая Гавриловича и кулак неуклонно сближались. Кулак был загорелый, со свежими ссадинами на костяшках и, как показалось, неправдоподобно большой, размером чуть ли не с голову пятилетнего ребенка. Он заслонил от Ездового весь остальной мир, и Николай Гаврилович обреченно прикрыл глаза, уверенный, что сейчас эта живая кувалда расколет его череп, как гнилой орех.
Но удара не
последовало. Посетитель, которого правильнее было бы назвать налетчиком, по-прежнему держа за галстук, поднял Ездового со стола и толкнул на диван, с которого тот поднялся минуту назад, чтобы открыть дверь.– Есть разговор, – спокойно сообщил посетитель, присаживаясь на подлокотник слева от Николая Гавриловича. Вблизи от него крепко пахло табаком и одеколоном. И то и другое явно было недурного качества, но Ездовому почему-то пришла на ум казарма. Впрочем, в этом, скорее всего, были виноваты усы и, главное, манера поведения визитера, который действовал по-суворовски, сочетая быстроту и натиск. – Ты не против немного поболтать?
– Если вы пришли за деньгами, то ошиблись, – слегка дрожащим голосом предупредил Ездовой. – Я не держу в офисе крупных сумм.
– Молодец, – похвали посетитель, – очень предусмотрительно. Но это не я, это ты ошибся. Твои деньги интересуют меня лишь с точки зрения того, как ты их зарабатываешь. Ты ведь риелтор, верно? И даже не просто риелтор, а глава солидной фирмы… Так?
– Предположим. А что, вы хотите приобрести квартиру?
– А ты весельчак, – заметил посетитель. – Приятно иметь дело с человеком, который заботится о сохранении лица. Только, если не перестанешь шутить, лицо твое пострадает, причем весьма ощутимо. Мне не нужна квартира, мне нужна кое-какая информация.
– Мы не выдаем информацию о сделках частным лицам, – осторожно заартачился Ездовой.
Посетитель его, казалось, не услышал. Он сунул в зубы сигарету, высек огонь и, подержав зажигалку напротив лица Николая Гавриловича достаточно долго для того, чтобы собеседник понял намек, закурил.
– Мне очень надо, – задушевным тоном признался он. – Ну просто позарез! Приятеля ищу, а он продал квартиру и уехал. И нового адреса не оставил. Не посодействуешь? Понимаю, коммерческая тайна, так ведь я не спрашиваю, сколько он на руки получил! И потом, работаешь ты, как я понимаю, строго по закону, в документации полный порядок, так что и скрывать тебе нечего. А принципами для хорошего дела можно разок и поступиться. Такая фамилия – Казаков – тебе о чем-нибудь говорит? Николай Гаврилович внутренне содрогнулся. Он хорошо помнил эту фамилию, поскольку меньше месяца назад лично оформил предварительный пакет документов купли-продажи квартиры, принадлежавшей некоему Казакову. Трехкомнатную квартиру недалеко от центра подыскал Бородин; он же окучил клиента, а Ездовому эта сделка врезалась в память потому, что покупателем в ней выступил подполковник ФСБ. Еще тогда, передавая клиенту купчую и техпаспорт, Николай Гаврилович испытывал некоторые опасения: происхождение квартиры было сомнительным, а покупатель, как-никак, служил на Лубянке. Бородин уверял, что тут, как всегда, комар носа не подточит, но, видимо, ошибся: «комар» оказался на диво дотошным, и теперь его интересовала судьба прежнего владельца квартиры, о которой Ездовой не имел ни малейшего представления.
– Казаковых много, – заявил он, уже понимая, что сопротивление бессмысленно.
– Но мне-то нужен всего один, – проникновенно возразил посетитель. – Сергеем его зовут. Сергей Сергеевич. Не припоминаешь? Ты постарайся, вспомни. Уж очень мне за него неспокойно. А я, когда нервничаю, вечно какие-то глупости делаю. Бывает, наломаешь дров, всю мебель в щепки разнесешь, челюсть кому-нибудь на затылок вывернешь, а потом ходишь и жалеешь: ну зачем же я так, можно же было, наверное, и по-другому… Пожалел бы ты мою ранимую психику. Да и о своем здоровье позаботиться не грех, его ведь за деньги не купишь. Конечно, нынче хирурги в платных клиниках творят настоящие чудеса, буквально по кускам людей собирают, да так, что с виду они как новенькие. Но это ведь только с виду. В склеенный кувшин воды уже не нальешь, а сломанные кости, какой бы мастер их ни срастил, все равно ноют, поверь моему опыту…
«Вот сволочь», – подумал Николай Гаврилович, сам не до конца понимая, кого именно имеет в виду – посетителя или Бородина, чьи действия стали причиной этого в высшей степени неприятного визита.
Ездовой был напуган. Как и Бородин, он был профессионалом и недурно разбирался в людях, легко отличая правду от лжи, а фальшивые эмоции от подлинных. И сейчас он видел, что посетитель даже и не думает шутить. Он запугивал Николая Гавриловича, спору нет, но, занимаясь этим, не был голословным; чувствовалось, что слово у него редко расходится с делом, и Ездовой вдруг очень живо представил, как болят многочисленные переломы и каково это – лежать без движения с головы до ног закованным в гипсовую броню и, не имея возможности даже почесаться, день за днем, неделю за неделей прислушиваясь к своим ощущениям – по преимуществу болевым.