Бета-версия

И наступает момент, когда время перестаёт вообще что-либо значить. Ничего не значат и стеклянные стены, за которыми пустота. Ничего не значит забранный решёткой слив под ногами, в который стекает вода и моча — да я обделываюсь несколько раз, потому что совсем не контролирую свой организм, заблудившись во времени, отвратительном визге и скрежете, струях воды, потряхиваниях прозрачной комнаты, в которой я нахожусь.

Я перестаю контролировать и свой мозг, потому что уже не различаю манящего состояния сна от ненавистного состояния бодрствования. И не понимаю, вижу ли то, что вижу, наяву, или явь пытается мне присниться в те мгновения, когда я пытаюсь убежать от неё в сон.

Депривация — пытка не для тела. Депривация — пытка для мозга. Но в какой-то момент она заканчивается. Я не помню чем.

Просто прихожу в себя. Просто слышу писк приборов. Просто понимаю, что мысли текут привычно, что у вещей снова есть названия, а звуки не искажены отсутствием сна. Просто открываю глаза и вижу помещение, одна часть которого похожа на больничную палату, а другая, словно центр управления какой-нибудь сложной роботизированной системой. Перевожу взгляд с одной стороны на другую, не поворачивая головы. Потому что голову повернуть не могу. Её сдавливает металлический обруч-фиксатор. Пытаюсь пошевелить рукой или ногой и понимаю, что руки и ноги тоже зафиксированы.

Кровать, на которой я лежу, с тихим жужжанием меняет положение, приводя меня в полусидячее положение.

— Здравствуйте, Игант, — приветствует меня мужчина в белом халате и представляется. — Я Леймар Саринц.

Он протягивает руку к какой-то очень навороченной доске и рисует узор на её поверхности. Предо мной разворачивается голографическая проекция — ровные столбики плашек с датами и названиями узлов.

— Здесь весь ваш послужной список.

Я понимаю, что обо мне знают всё.

На голографическом экране список всех взломов, замен, атак. Не то, чтобы я помнил их все, вплоть до времени, но названия, которыми обозначен каждый блок, мне знакомы и понятны. Я молчу. Зачем-то ведь меня оставили в живых? Вот пусть сами и рассказывают, зачем.

Выждав паузу и видя, что я не собираюсь задавать вопросов, требовать чего-то или, тем более, просить, мужчина в халате сообщает:

— За гораздо меньшие преступления люди бесследно исчезают.

Продолжаю молчать. Наверняка, на любую фразу, которую я могу сказать, у него будет ответ. И ответ этот не будет прибавлять мне уверенности. Впрочем, о какой уверенности можно говорить в моём положении?

— Вы догадываетесь, где находитесь и что с вами?

Пожимаю плечами.

— Что ж, не буду ходить вокруг да около. «Кристалис», с которой вы начинали свой, назовем его так, путь, это всего лишь часть нынешней экосистемы, в которой всё взаимосвязано, но не всегда взаимозаменяемо. Это один из элементов, работающих в сфере восстановления земных ресурсов…

Он говорит долго, будто читает заученную лекцию. О том, в каком состоянии экология, о том, что после обмена ядерными любезностями планета до сих пор не может прийти в себя, что лучшие умы и самые большие компьютерные мощности брошены на решение множества проблем. Очистка загрязненной почвы, фильтрация воды, восстановление озонового слоя, борьба с мутациями и болезнями, возникающими в результате мутаций.

Затем плавно переходит ко мне и моим действиям, которые, по его словам, наносили урон и без того хрупкой системе восстановления.

Я слушаю и ловлю себя на мысли о том, что за время работы на Бакса всего единожды обсуждал с ним причины, по которым мне приходилось делать то, что я делал. И, возможно, подоплёка всех этих действий была совершенно иной. Не той, которую Бакс озвучивал мне.

В конце концов, после кнута, выглядящего как попытка внушить мне чувство вины, словно я — ребенок, сломавший что-то, имеющее огромную ценность, он переходит к прянику, который всё равно является кнутом. Завуалированным под пряник, но кнутом.

— В общем, мы приняли вас на работу, Игант.

Вот как. Даже не спросили, хочу ли я работать на них.

— Вас и еще нескольких человек, нервная система которых была пластична настолько, чтобы принять внесенные в неё изменения. К тому же, вы один из тех людей, к которым можно применить некоторое… — он делает паузу, будто подбирает нужное слово, — давление. Марья Меньшова, ваша сожительница, выгорела при экстренном выходе из сети?

Молчу.

— Мы только обкатываем технологию, которая позволяет видоизменять и восстанавливать синапсы, но испытания проходят успешно. И если вы будете сотрудничать на добровольной основе…

Он продолжает говорить, а я уже понимаю, что соглашусь. Тем более, выбор так устроен, что его просто нет. Либо я отказываюсь, и Ржавую отправляют на опыты, тестировать всё подряд, до тех пор, пока её тело будет пригодно для тестирования хотя бы чего-нибудь. Либо я буду послушным пёсиком, чётко выполняющим команды, и над Машкой всё также проводят опыты, но уже пытаясь вернуть полноценность её нервной системе. По крайней мере, Саринц уверяет, что так и будет.

Проверить я не могу, но всё-таки, я соглашаюсь. В конце концов, зачем-то же они напичкали меня железом, кремнием… чем там ещё? Какой-то смысл во всём этом должен быть. И даже если доктор мне врёт, то почему бы не потешить себя иллюзией того, что всё будет хорошо? До тех пор, пока ситуация не изменится в какую-нибудь сторону.

Это моя любимая отмазка последних нескольких лет: пока ситуация не изменится в какую-либо сторону. Но сколько раз ситуация менялась, а я так ничего и не предпринимал? Сколько раз, ловя себя на мысли, что вот она, возможность всё изменить, я решал, что не настолько уж эта возможность и реальна.

* * *

Принцип работы тот же, что и с десктопами, которые я по привычке называю досками. За исключением одного момента — теперь десктопом стал я сам. Полупрозрачная панель интерфейса, полупрозрачные метки над предметами, подключенными к общей сети или просто имеющими возможность соединения. И всё это идет через широченный канал, который и не снился мне в моей коробке — тесной соте человейника.

— Попробуй открыть сейф, — предлагает мне лаборант, которого зовут Андреем.

Я пробую, привычно помогая себе жестами, будто на руку надета перчатка-манипулятор. Но у меня ничего не выходит.

— До тех пор, пока ты будешь отвлекаться на руки, у тебя ничего не получится, — уже в который раз сообщает мне лаборант. — Дай мозгу свободу, он все сделает сам. Тебе нужно всего лишь послать команду.

Не думать о руках не получается. Точнее, как только я перестаю о них думать, ладони сами принимаются выписывать узоры, как это было во время работы с доской. Сейчас же достаточно, как говорит Андрей, представить действие.

— Я отдаю команду, да только толку-то?

— Лабораторные крысы, которым имплантировали устройства, типа тех, что сейчас в тебе, осваивались на второй-третий день. Задачи были другими, но суть оставалась той же.

— Вот крыс бы и дрессировали, — огрызаюсь я.

— Не злись. Я всего лишь рассказываю о результатах аналогичных опытов на животных.

— Не злись… — передразниваю его я.

Если с физическими тренировками всё идёт гладко, то с освоением внедрённого в меня интерфейса, позволяющего отдавать команды вещам, всё намного сложнее. Иногда я цепляюсь к их интерфейсам, но никак не могу уловить тот момент, когда это происходит, чтобы понять, как именно у меня это получилось.