Бета-версия

Мысленно чертыхаюсь и снова пытаюсь представить электронику сейфа. Но в очередной раз что-то идёт не так. Каждый раз я придумываю всё новые и новые способы потянуться к хлястикам-указателям, висящим над сейфом, десктопом Андрея, меддиагностом, стационарной системой… Но всегда ловлю себя на мысли, что, напичкав меня железками, коновалы повредили что-то, позволявшее моей фантазии интерпретировать сеть.

Перед глазами в разных частях обзора на мгновение появляются цифры — нолики и единички, словно артефакты при просмотре старого, плёночного кино. Индикатор сейфа меняет красный огонёк на зелёный, снова на красный. Цифры и значки мелькают в другом порядке и в других местах. Индикатор снова становится зелёным и на десктопе перед глазами проявляется мудрёная трехмерная схема, в которой я ничего не понимаю.

Пока я пытаюсь сообразить, как с ней взаимодействовать, по всей области зрения вновь пробегает рябь из спецсимволов, циферок и букв, а полупрозрачная схема начинает вращаться и видоизменяться. Слишком быстро для того, чтобы я успел понять, что происходит. Сейф издаёт щелчок. Дверца открывается. Перед моим лицом ещё раз проскакивает набор символов и изображение стабилизируется.

— Отлично! — хвалит Андрей. — А теперь…

Голова взрывается болью. Всё поле обзора заволакивает метелью из нолей и единичек, пролетающей слева направо. Следом за ней проходит волна циферок помельче размером. За ней — ещё. И ещё.

После каждого такого всплеска за край угла обзора улетают не все символы. Некоторые остаются прямо передо мной, с каждой новой волной формируя узнаваемый образ — фигуру человека.

Фигура машет мне рукой, словно хочет привлечь внимание. Как будто вокруг меня целая толпа таких, и я не найду его в толпе, если не подать мне знак.

— Времени мало. Слушай внимательно, — доносится до меня голос.

И мне кажется, будто его отливающие бесполым металлом нотки звучат прямо у меня в голове.

— Я помогу тебе выбраться отсюда. А ты поможешь мне. Сейчас от тебя требуется не подавать вида, что происходит нечто, выбивающееся за рамки проекта. Экспериментаторы должны думать, что испытания продвигаются по намеченному ими плану. Кто я и зачем нам это я объясню позже.

Фигура растворяется. Головная боль сходит на нет. А я слышу голос Андрея.

— Игант? Игант? Фриз!

Мотаю головой, прогоняя наваждение.

— Ты в порядке, Иг? Что случилось?

— Не знаю, какой-то…

Металлический голос в голове напоминает:

— Меня нет.

— Какое-то… как-то помутнело на мгновение перед глазами, — стараясь выбрать нейтральное объяснение, говорю я.

Андрей тянется к кнопке активации меддиагноста.

— Нормально уже, — останавливаю я его.

— Положено, — возражает медик и активирует робота.

Меддиагност подкатывается ко мне, протягивая манипуляторы, и принимается за последовательное сканирование мест сращений мяса и железа. Он деловито пищит, как это было уже не раз, выдвигая манипуляторы и проводя закрепленными на них сканерами из стороны в сторону, фиксируя что-то известное только программам и алгоритмам, живущим в его нутре.

* * *

С кистевым чипированием гораздо проще. Вживлённая под кожу пластина достаточно велика для того, чтобы контактировать с нужными нервными окончаниями в любой момент времени, вне зависимости от того, сжата ладонь в кулак или пальцы растопырены. Фактически это поверхностный имплант, позволяющий передавать с десяток простейших команд, интерпретируемых мозгом, дающим ответ в зависимости от получаемых внешних сигналов: от перчатки, электронного замка, валидатора, доски. Эти основные команды можно комбинировать в различной последовательности и получать полноценное общение с периферийными устройствами.

Как объяснял Саринц, полное сращивание позволяет отправлять информацию к чипам не только электрическими импульсами, но и при помощи химии, передавая искусственно созданные нейротрасмиттеры, которые нервная система распознаёт как свои.

Именно для этого и была нужна депривация, изматывающая нервную систему до необходимого состояния, притупляющая её способность отторгать искусственно созданные сигналы-молекулы и дающая возможность перестраивать нервные окончания для их восприятия.

— Странно, — вглядываясь в дисплей, бормочет медик. — Ты несколько секунд ни на что не реагировал.

— Голова закружилась, — почти не вру я. — Ты же знаешь, я не могу разобраться, как это происходит. От этого нервничаю. Возможно, поэтому.

Развожу руками, изображая человека, который не может подобрать слов к происходящему.

— Но открыл же?

— Ну да. Только не понял, как именно это сделал. Раз получается, десять раз — нет.

— Ничего, — заверяет Андрей, — разберешься. Клоны, безусловно, быстрее схватывают, но они изначально растились под эти задачи.

— Так чего на мне эксперименты ставить? Работали бы с клонами, — уже в который раз недовольно ворчу я, зная, что ответит Андрей.

— Я уже сто раз объяснял, — говорит он.

Клоны недолговечны, потому что это клоны — некоторые вещи науке пока не под силу и не будут под силу в обозримом будущем. Создавая клонов, генные инженеры сразу же делают их нервную систему пригодной для сращивания. Из-за этого время жизни дубля равняется пяти-шести годам. Пользу они приносят меньше половины этого срока, потому что на развитие мозга до полноценного индивидуума уходит около четырёх лет. Да, клоны, так же как и дети, учатся ходить, говорить, взаимодействовать с окружающим их миром, несмотря на то, что их создают уже взрослыми особями. Они впитывают информацию и приобретают навыки, конечно, гораздо быстрее — во много раз, но и быстрее выходят из строя. В какой-то момент клонированный организм превращается в дряхлого старика всего за неделю.

Как поведёт себя мой организм — неизвестно. Потому что я — первый не клон в этой программе. Бета-версия корпоративного боевика и сетевого чойсера в одном флаконе. И не согласись я на такой вариант, вполне вероятно, Саринц ставил бы на мне гораздо менее гуманные опыты. Ну и призрачная, но всё-таки надежда на то, что Машкой занимаются, что её лечат, нет-нет, да и промелькнёт в голове.

— Ладно, — говорит Андрей. — Раз ты в порядке, давай продолжим.

И я продолжаю.

У меня даже получается подключиться к лежащей на столе доске и отправить команду на глубокое форматирование. Но подтвердить я её не могу. Поэтому доска так и светится вопросом «продолжить?» и двумя вариантами ответа «да» и «нет».

До самого вечера всё идёт по схеме, которая успела стать привычной. Меня пичкают пилюлями, замеряют показатели организма и чипов, просят выполнять задания, дают физические нагрузки, попутно мониторя моё состояние и состояние моих чипов на объединенных в общую сеть досках, как мобильных, так и стационарных, перепроверяя данные с помощью медбота, неустанно следующего за мной из помещения в помещение.

* * *

Мой цифровой гость появляется вечером, когда я, стоя в фойе, смотрю сквозь панорамное окно на океан. И предвестником его появления снова становится головная боль. В моём воображении не укладывается такое огромное количество воды. И я не понимаю, почему, если её так много, в сити действует лимит? Воды хватает не только на чай и умывание — раз в неделю можно даже позволить себе душ, если быстро. А здесь — столько воды. Такое огромное, нескончаемое количество. Почему?