Бездна
Шрифт:
Он и вправду держался за яйца, сам не заметил.
– Хочешь ментовской дубинкой по шее? – бабушка сделала новый выпад. – Или по почкам?
– Ты это… Они кореши твои что ли? Ссучилась? – Он произнес это не очень уверенно, оглядываясь на всякий случай.
В это время Степка пришел в себя.
Не поднимаясь с пола, он взялся обеими руками за нижнюю часть костыля и, размахнувшись, что было силы дал им бабушке по голени, выше серого валенка.
Хрясть!
Бабушка взвыла.
Степка очень проворно для одноногого встал с пола.
– Сука! – сипло сказал он и ткнул ее костылем в грудь.
От толчка
Она остановилась на следующей площадке, в трех метрах ниже. Перевернувшись на бок, она оперлась о пол и с трудом села. Пуховый платок сбился набок, из-под него выпростались длинные белые волосы. Кружку она не выпустила из рук.
– Сваливаем! – крикнул Степка.
Оба бросились к выходу.
– Справились с бабушкой, да? – грохнул сзади низкий женский голос. – Совести у вас нет!
От неожиданности Степка врезался лбом в дверь.
Хромой встал рядом как вкопанный.
Не сговариваясь они обернулись, вместо того чтобы драпать.
Крупная женщина, в бурой дубленке до самых пят и в лисьей шапке-ушанке, шла вверх по ступеням, глядя на них свирепо. Она шумно дышала, по-бычьи, и ее налитое кровью лицо сулило мало хорошего. От Хромого и Степки ее отделяло двадцать ступеней.
– Что? Струсили? Стойте там, стойте! – крикнула она сквозь одышку.
Бабушка тоже бросилась в бой. Быстрыми мелкими движениями поправив шаль, она с самым решительным видом двинулась вверх.
Недолго думая, Хромой выскочил из метро. Споткнувшись о собственную ногу, он едва не грохнулся перед дверью, выразился по этому поводу и дал деру.
Через мгновение выскочил Степка. С силой толкнув дверь плечом, он вылетел на улицу боком и сразу рванул с места в карьер. Кажется, он задался целью побить мировой рекорд в беге на костылях.
Они отбежали метров на двадцать, когда услышали сзади голос женщины в лисьей ушанке:
– Б о мжи сраные! Тьфу! В следующий раз ноги вам выдеру!
Женщина не преследовала их, бабушки не было видно, тем не менее шагу они не убавили, на всякий случай.
Только у церкви они перевели дух.
– Сделал дело? – Хромой выдохнул облако пара, глядя на Степку. – Как теперь?
– Мы же сбегли.
– Они братьям скажут или корешам ихним с дубинкой.
– Прямо уж скажут! – Степка внешне ершился, но трусил страшно.
– Скажут.
– Она первая! – принялся он оправдываться. – По яйцам! Знаешь, как больно?
– А братья знаешь как вмажут? Или дубинкой.
Степка стал грустный, сел на свое место и до самого вечера не сказал ни слова, вздрагивая от малейшего шороха. Он ждал братьев или милицию, или бабушку с вострыми злобными глазками. Они с Хромым по очереди грелись в подъездах, молча хмурились при виде друг друга, но вечером, когда стало ясно, что братьев не будет и можно тратить все деньги, сразу оттаяли. Скинувшись, они взяли водки, хлеба, метр сосисок и скрылись в подъезде. Это был грязный, затхлый, темный подъезд, весь в надписях, выбоинах и подпалинах, с гнутыми почтовыми ящиками и запахом кошек, – в общем, то что надо. Они уже пили здесь раньше. Сев на площадке
между первым и вторым этажами, у батареи, они налили в пластиковые стаканы по первой, выпили не чокаясь и быстро съели по паре сосисок. Степка взял третью:– Лей с горкой, мать ее.
Он с вожделеньем смотрел на то, как водка льется в стаканы.
– С благословлением принимаю. – Взяв свою порцию, он посмотрел в стакан, словно о чем-то думая, запрокинул голову (в шее у него что-то хрустнуло) и выплеснул водку в старческий рот.
Хромой выпил молча.
Половину бутылки они уже выпили. А еще через пять минут бутылка была пуста, и оба заснули. Привалившись боком к стене и свесив на грудь голову, Хромой тихо посапывал, а Степка лег на спину и по-конски всхрапывал при каждом вдохе.
Спали они недолго. Где-то сверху открыли дверь. Мужчина и женщина вышли на лестничную клетку.
Надо сваливать.
Оба кое-как встали и, пошатываясь, пошли к выходу. Одной рукой Хромой держался за поручень, в другой нес ящик, а Степка прыгал на костылях по ступеням, тихо ругаясь, сиплым шепотом, чтоб не услышали сверху.
За хлипкой фанерной дверью с рваной пробоиной их встретили темень и стужа позднего январского вечера. Хоть глаз выколи. Где-то лают собаки, и никого нет, все спрятались в свои теплые домики и греются там.
После водки тоже не холодно.
– Еще бы по стошке. – Степка покачивался на костылях. – Да?
– Хрен на! – Хромой был не в духе спросонья.
Не сказав больше ни слова, он пошел прочь. Он хотел спать. Кое-где дорога была раскатана до льда, ноги скользили, поэтому он шел медленно, выравниваясь, когда его кренило в сторону. Скоро он будет дома и ляжет спать.
Сворачивая за угол дома, он поскользнулся и упал навзничь, стукнувшись затылком о лед.
У него перехватило дыхание. Боль ударила в спину и в голову.
Он лежал на спине, хватая воздух открытым ртом, и ничего не видел: ни усыпанное звездами черное небо, ни отвесную стену дома, ни оранжевую луну.
Через минуту он сел, а еще через пять – встал. Его резко качнуло в сторону, он вытянул руку, хватаясь за воздух, и едва не упал снова. Пробормотав проклятия, он сделал два неуверенных шага и остановился, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Его вырвало.
Боль в голове не уменьшилась, легче не стало. В груди сипело при каждом вдохе и сердце с силой стучало.
Он увидел лавочку возле дома. Он сядет здесь и отдышится.
Кое-как он добрался до лавки. Смахнув с краю плотную массу снега, он сел, ящик поставил рядом, сунул правую руку под шубу, левую руку – в карман, втянул голову в плечи, чтоб было теплее, и так замер.
Ему стало легче.
Еще минут десять, и встанет.
Он вспомнил, как когда-то он тоже сидел на лавочке, в парке, и был солнечный майский день. Он смотрел на синее небо, зелень, мам с колясками и был молод и счастлив. У него была женщина, которую он любил. Думая о ней, он улыбался. Она была так красива, что ему не верилось, что она с ним, что она тоже его любит, и он тщетно искал в себе нечто особенное. Он гордился этой любовью. А как она смеялась! Ее смех был самым приятным звуком из всех, что он когда-либо слышал, он мог слушать его часами. Он боготворил ее.