Бездна
Шрифт:
Море штормило.
Стоя возле квартиры и пошатываясь, боцман целился в замочную скважину и раз за разом промахивался. В правой руке у него были розы (три штуки в хрусткой прозрачной обертке), в левой – старый кожаный п о ртфель с балластом.
Мимо!
Мимо!
Черт подери!
Тут боцмана осенило и он сбросил чертов балласт за борт, а розы взял в левую руку.
Вжи-и-их – и сразу прям в дырочку! Где Зигмунд Фрейд? Где этот венский доктор, все объяснявший в терминах члена и вульвы?
Он крутит ключ-член по часовой стрелке, крутит против – без результата. Дверь заперли на внутреннюю задвижку, чтобы не шлялась здесь всякая пьянь без чести и совести.
Боцмана мутит. В двух кварталах от дома его вырвало полупереваренной «Докторской» и водкой, кто-то высказался в грубой форме по этому поводу, а он почувствовал себя лучше. Возле дома, у детской площадки, его снова едва не вывернуло при детях и мамах. Открыв рот по-рыбьи и издав сдавленный
Вдруг – Щелк! – дверь открывается, и он видит Лену.
Слабая, с темными больными глазами, она смотрит на него молча. Она слишком спокойна – словно знала заранее, что он явится вдребезги пьяный.
– Розы? Что сегодня за праздник?
– День.
– Что за день?
– День жизни.
– А!
Он входит. С розами. С п о ртфелем. Опершись о стену, он кое-как развязывает шнурки, долго с ними возится, и, сняв наконец туфли, идет в зал. Розы белые. Он взял их по сорок за штуку, а до этого толстая тетка втюхивала по сотне. Розы здесь никому не нужны, так как нет никакого праздника, а он, сволочь, пришел без фруктов, которые его просили купить. На него смотрят. Сунув руки в карманы халата, мама смотрит грустно, а сын хмурится на диване, глядя на пьяного дядю поверх книжки-раскраски.
«Привет!» – хочется сказать мальчику с дружеской искренностью, но не слушается язык, смазывает всю искренность, и мальчик не реагирует, делая вид, что не слышит. Он занят, он раскрашивает что-то в книжке синим фломастером.
Он протягивает розы Лене.
– Пожалуйста, прими душ и ложись спать. – Она берет розы бездушно, как веник.
Он хочет что-то сказать, но рвотная судорога сдавливает горло, и он бросается к унитазу.
«Только бы не испачкать брюки», – думает он, когда хлещет фонтаном из горла и носа.
Лена включила свет в туалете и закрыла за ним дверь. Он отсюда не выйдет. Ему стыдно. Он будет бегать сюда всю ночь, отравленный. Природа бьется за него, за себя в нем, за непрекращающуюся эволюцию живого, которая есть средство и цель.
Быть!
Быть!
Нет у нее вопроса – ЗАЧЕМ?
Когда он вошел на кухню, бледный и чуть живой, Лена встретила его прежним взглядом:
– Что с тобой?
– Мы с Кузьмичем… Он сказал правду. Нам не вырваться.
– Откуда?
– Из клетки. Здесь все маленькие, мелочные, ползают, жрут друг друга и гадят, а ты один в небе, над тучами, там, где солнце. Ты птица. Здорово?
– Да.
– Это больно – биться грудью о прутья и знать, что не вырвешься. Ты пробовала?
– Нет.
– А я да. Хочешь увидеть раны?
Переменившись в лице, Лена приблизилась и обняла его.
– Что с тобой? – снова спросила она тихо.
Отстранившись, она посмотрела ему в глаза.
– Я мертвая птица, – сказал он.
– Ты мне нужен живой и здоровый. Прими, пожалуйста, душ и активированный уголь.
– Есть что-нибудь для души?
– Только любовь.
– Правда? Классное средство. Из-за нее вешаются. Режутся. Травятся. – Он умолк на секунду. – Иногда я жалею, что не верю в Бога. Если бы Бог был, я жил бы в ожидании рая. Но Бога нет. Он умер. Люди его убили. Я тоже был там. И ты. Все люди. Они убили его и теперь убивают себя. – Его качнуло в сторону, и он оперся о стену.
– Тебе плохо со мной?
– Плохо? Нет. Мне уже лучше. Я иду в будущее.
Он стал расстегивать пуговицы на рубашке, медленно и неловко.
Она молча наблюдала за ним, но вскоре не выдержала:
– Может, тебе помочь?
– Нет.
Он бросил рубашку на кухонный стул, и она тут же съехала на пол бесформенным комом. Черт с ней.
Лена ее подняла, а в это время на кухню вошел Игорь с книжкой.
– Пить, – попросил он у мамы, не глянув даже на дядю.
– Нравится книжка? – дядя страшно фальшивил.
– Да. Пить! – мальчик вновь обратился к матери.
– Хочешь соку?
– Нет. Я хочу просто водички.
– В кружку с Винни?
– Да.
Это была его любимая кружка: Винни-Пух и Пятачок весело топают по яркой зеленой травке и несут Ослику подарки ко дню рождения: горшочек с медом и воздушный шарик. В финале страдающему депрессией Ослику достанется горшочек без меда и резиновая клякса на нитке. Иначе и быть не может, так как он нытик. В зоопарк его надо сдать, в клетку. Jedem das Seine 4 .
Мама налила сыну водички, и он ушел с кружкой в зал.
Когда они снова остались вдвоем, Лена некоторое время смотрела на него, силясь что-то увидеть в пьяной мути его глаз, а он улыбался странной улыбкой, ни к кому и ни к чему не обращенной.
– Я хочу, чтобы ты был со мной честен.
Ей непросто далась эта фраза, вышла она с хрипотцой, выдавшей внутренний тремор.
– Как стеклышко… – он усмехнулся. – А ты?
– Что?
– Только правда? Ничего кроме правды?
– Нет, – сказала она после секундной паузы. – Как у всех.
– Но требуешь.
– Это просьба.
– А! – он подошел к столу, взял фильтр-кувшин и, запрокинув голову, стал пить из него жадными глотками.
В другой ситуации она сделала бы ему замечание, но в этот
раз промолчала.– Нравится? – спросила она, когда он поставил кувшин на место.
– Что?
– Быть пьяным?
– Почему бы и нет? Зато так честней, да? Я хотел стать Дионисом, Эпикуром, Ницше, Моррисоном, но не вышло. Я в клетке. Я пьян.
– У меня уже был муж пьяница, – спокойно сказала она. – Второго не надо. Если ты из тех, кто жалуется и пьет водку, лучше сразу иди на все четыре стороны.
– Правда?
– Да.
– У кого нет ушей, те не слышат. – Он потянулся к рубашке.
– Уходишь?
– Да.
– Куда?
Молчание.
Надев рубашку и кое-как справившись с пуговицами, он развернулся и на нетвердых ногах сделал шаг к выходу.
Вдруг она быстро и решительно подошла к нему, взяла его за руку выше локтя и с неожиданной силой, которую нельзя было заподозрить в ослабленной хрупкой женщине, дернула. Попятившись и потеряв равновесие, он сел на стоявший возле стены стул, растерянный и моргающий.
– Сегодня ты в лучшем случае дойдешь до медвытрезвителя, – сказала она резко. – Потерпишь до завтра, ладно?
– Завтра – это сегодня.
Он смотрел прямо перед собой и видел там что-то, чего не видела Лена. Это было будущее, в котором повторялось прошлое. Вечное возвращение.
Его самка подходит к нему и гладит его волосы:
– Пойдем. Я расправлю тебе постель.
Он встает и послушно идет за ней, двигаясь по линии круга за толстыми прутьями клетки. Куда он идет? Что там? Похмелье? Утро? День? Жизнь? Он не отсюда. Его не должно быть здесь. Он здесь лишний. Он не умеет играть свои роли так здорово, как это умеют они. Они верят в то, что их театр-шапито создан Богом, и передают из поколения в поколение библейскую историю грехопадения, перекладывающую вину творца на его неудавшееся творение. Господь должен быть совершенным, идеальным и неподсудным, дабы он мог по праву учить уму-разуму и спасать созданных им мелочных грешников.
Это не его Бог.
Он не поможет ему стать птицей и выпорхнуть прочь.
Клетка летит в бездну.Глава 18
– Что желаете? Минеральная вода, сок, вино, пиво, коньяк?
Симпатичная бортпроводница в темно-синей униформе – светловолосая, милая, юная – улыбнулась Красину. В этот миг ему захотелось поверить, что она улыбается искренне, что это не доведенный до механичности профессионализм, и – поверил. В ее улыбке нет фальши, она естественна. В ее карих глазах он видит зайчики, которые, будучи выпущены на волю, всласть напрыгались бы, вне инструкций и правил, вызубренных ею на курсах и впитавшихся с того времени в кровь.
Он выразил свои чувства в ответной улыбке:
– Вина, пожалуйста. Французского.
И показал пальцем в меню.
Не переиграл ли? Не слишком ли пристально взглянул ей в глаза, с реверберациями в мужественном баритоне?
Что Оля? Заметила?
Повернув голову, он посмотрел на свою спутницу.
Она улыбается.
– Я сделал правильный выбор? – на всякий случай спросил он.
– Да. И еще грейпфрутового соку, пожалуйста, – сказала Оля.
– Конечно. – Девушка улыбнулась.
На этот раз улыбка была адресована женщине, и, кажется, ей не хватило искренности: она была дежурная, по инструкции.
– А мне еще стаканчик водички без газа, – попросил он. – Пожалуйста.
Девушка ушла за шторку и задернула ее за собой плавным движением руки.
Вжи-и-х!
Самые лучшие стюардессы всегда в бизнес-классе – это одно из преимуществ, за которые платишь. Покупая улыбки как часть премиум сервиса, ты чувствуешь себя хозяином жизни, здесь, в десяти тысячах метров над землей, и лучше не думать о том, искренние они или нет.
Через минуту она вернулась с напитками.
– Вы когда-нибудь думали о том, что спасаете людям жизни? – спросил он с улыбкой.
Девушка растерялась от неожиданности. Налились краской ушки и щечки, замерли пальчики. Она вопросительно взглянула на Красина.
– Люди боятся летать, для них это стресс, а ваше присутствие успокаивает и, соответственно, продлевает им жизнь.
– Я очень рада.
– Или ну их? – вдруг встрепенулся он. – Надо ли их спасать?
– Они люди, – просто ответила девушка.
– Кто они вам? Вы их любите?
– Это моя работа. А некоторых я люблю.
– В таком случае – удачи.
– Спасибо.
Не осмелившись взглянуть ему в глаза, девушка пошла дальше, к двум прилично одетым дяденькам: оба при галстуках, запонках, пухлых животиках, оба с лысинами и с чопорными манерами. Они все делают медленно, с грузом собственного достоинства и без тени улыбки. Расслабились бы немного, а то вон как их вспучило. Оплачивая улыбки, коньяк и закуску, они очень собой довольны и не задумываются ни на секунду о том, что живут пошло.
Гена Красин не хочет быть похожим на них.
– Ну, с праздничком! – бодро сказал он Оле.
– С каким?
– С семнадцатым января две тысячи третьего.
– Или с днем знакомства со стюардессой по имени Жанна?
Оля ревнует или делает вид, что ревнует: он общался с этой девушкой чрезвычайно мило и позволил себе чуточку лишнего. И хотя легкая ревность ему приятна, он должен быть джентльменом. Поэтому, наклонившись к Оле и приблизив губы к ее ушку с гвоздиком-звездочкой из белого золота, он прошептал: