Бездна

Сможешь ли выпрямиться и посмотреть вверх?»

– Вот и мы! Цветов не надо! Лучше горячего чаю!

Стряхивая с шубы снег, Лена с улыбкой смотрела на сына, который сел у двери как маленький неуклюжий мишка с розовыми щечками:

– Ты у нас дедушка?

– Я не дедушка. Я устал. Мам, помоги! Сапог не расстегивается! – сквасился он.

Мама присела рядом на корточки.

– Снова заело?

Взявшись за скобку молнии, она дернула, еще раз – и в конце концов замок сдался.

– Мы его снимем и вручим дяде Сереже! – многообещающе сказала она. – Да? – сказала она громче, чтобы ее услышал дядя на кухне. – Он обещал, что починит.

– Да, да, – услышали они с кухни. – Несите.

Взяв сына подмышки, она помогла ему встать, а в это время пришел дядя, не то чтобы мрачный, но квелый.

– Холодно? – спросил он.

– Да. Зато мы были на елке, были в ледяном замке и с горки катались.

– И ты?

– Два раза.

– На санках! – прибавил румяный мишка, показывая на пластиковые санки-ледянки с ручкой,

– Как в детстве. Ух! – Выразила восторг мама.

– Ты еще там упала! Помнишь?

– В конце горки подпрыгнула на трамплинчике. Класс! Пошел бы с нами – взбодрился!

– Я лучше выпью кофе.

– Как знаешь. Если будешь такой бука, Дед Мороз на тебя обидится.

– И что? – пожал он плечами. – Это его проблемы.

Игорь стоял рядом с матерью и внимательно слушал, о чем говорили взрослые.

– Я не буду букой, я буду хорошо себя вести! – заверил он мать. – И буду наряжать елку. А если дядя Сережа не хочет подарок, то и ладно. Вот!

Лена расстроилась: сын снова выдал нечто такое, отчего ей стало не по себе. Он ревнует мать и не торопится дружить с дядей Сережей.

– Подарки будут всем, – сказала она. – Дедушка Мороз добрый.

– И ему будет?

Он имел в виду дядю.

– Да.

– Не надо.

– Почему?

– Он не маленький. И не хочет. Пусть Дедушка подарит мне два.

– Дед Мороз не любит, когда дети так говорят. Он любит скромных и добрых.

– И ладно! – Игорь надулся и пошел в зал как был: в зимнем комбинезоне и в кроличьей шапке-ушанке со связанными снизу ушками. Сев на диван, он по-взрослому скрестил на груди руки, уткнулся взглядом в пол, хмурясь, но тут же вскинул голову и бросил невидимому Деду:

– Не любишь, да? А я в тебя тогда верить не буду! Вот!

Он высунул язык.

Сев рядом с сыном, Лена обняла его.

– Дедушке досталось, да? Игорь Вадимович никому не дал спуску? А улыбнуться он не хочет случайно в честь праздника? Скоро будем наряжать елку, вешать на нее игрушки, дождик. В прошлом году, помнишь, елка у нас была маленькая, а в этом году большая! Здорово, да? – она улыбнулась. – Дедушке Морозу не надо показывать язык, он ведь добрый и очень любит деток. Когда я была маленькой, я очень хотела, чтобы он подарил мне велик. И, представляешь, просыпаюсь я утром, иду к елке и вижу это чудо с привязанным к нему зеленым воздушным шариком. Даже не знаю, где Дед Мороз нашел зимой велик!

Сын с интересом смотрел на мать, забыв о своей обиде:

– Он наверно подумал, зачем зимой велик, да? По снегу ездить, что ли?

– Я очень хотела, чтобы это был подарок от Деда Мороза. Я думала так: зачем мама с папой будут тратить деньги, если Дедушке все равно, что дарить: он ведь волшебник. Я написала ему письмо и положила под елку. Да, я думаю, он удивился. Мама с папой – точно. У нас в квартире не было места для велика и мы хранили его в подвале, в сарае.

Слушая мать, Игорь стал проявлять признаки нетерпения, ерзать, ему явно хотелось что-то сказать, и как только она закончила, он спросил:

– Если, мам, ему все равно, я могу попросить все что угодно, да? Я не жадный, просто спрашиваю, – на всякий случай прибавил он.

Посмотрим-ка, как Елена Владимировна сумеет с достоинством выйти из ситуации.

– Это я в то время так думала, – сказала она. – А сейчас я знаю, что если попросишь слишком много, то он решит, что ты избалованный жадный ребенок и вообще ничего не подарит. Надо трудиться, чтобы чего-то добиться в жизни, а не рассчитывать на подарки или на то, что за тебя кто-то что-то сделает.

Игорь задумался.

– Как же я пойму, что можно?

– Пока ты маленький, тебе подскажут родители, а когда вырастешь, то будешь сам знать.

– Мам, я уже и так знаю. Нельзя сто шоколадок, да?

– А десять?

– Тоже… – сказал он не так уверенно. – Только три можно.

– С натяжкой.

– Почему взрослые все знают, а дети нет? – спросил он.

– Не всё и не все. Но делают вид, что знают. Не надо чересчур доверять их мнению, когда вырастешь. У тебя должно быть свое.

– Это как?

– Ты сам решаешь, как тебе жить, сам думаешь. И если уверен, что прав, а они – нет, не нужно бояться сказать им об этом.

– Они будут смеяться. Или станут драться.

– Пусть.

– Их больше.

– И что?

– А ты? – вдруг спросил мальчик.

– Что?

– Так делала?

Через мгновение она поймала себя на том, что смотрит в пол.

– По-разному было. Если не говорила то, что нужно было сказать, мне было стыдно.

– А если что-то не так скажешь? Ты же не все знаешь.

– Только тот не совершает ошибок, кто ничего не делает.

– Ладно. Я подумаю. – Игорь сказал это по-взрослому, наисерьезнейшим тоном.

– Может, сначала разденешься? Так легче думается. Как у нас дела с чаем? – спросила она у Сергея Ивановича.

– В процессе.

– Может, включишь обогреватель? Вдруг не вышибет пробки?

Скептически вскинув брови, он подошел к белой гармошке с черным проводом.

Щелк! И – о, чудо! – пробки не вышибло.

– Ура! – захлопала Лена в ладоши.

– Ура! – подпрыгнул маленький мишка.Не так уж много нужно человеку для счастья: проклюнувшегося между тучами лучика солнца после дождливой недели, кружки холодного кваса в полуденный летний зной; включенного электрообогревателя в квартире с промерзшими стенами. Только утрачивая нечто, он начинает это ценить. К сожалению, не всегда можно вернуть потерю, и тогда приходится жить с тем, что есть, и вспоминать о том, как было.

Они наряжали елку.

Сергей Иванович принес с лоджии это хвойное чудо, добрые полчаса возился в зале, прилаживая ствол к пластиковой треноге, а Лена тем временем достала из шкафа старый фанерный ящик с елочными игрушками, дождиком и гирляндами. Это был ящик из ее детства, из того далекого далека, что вспоминается как сон, а когда-то было реальностью. Здесь есть игрушки, которые маленькая девочка Лена вешала на елку своими крохотными пальчиками: домик с сугробом на крыше, зайчик с круглым животиком и пухлыми щечками, севший на задние лапки; маленькая Снегурочка.

Сергей Иванович поставил елку в угол. Здесь будет кусочек хвойного леса. Разлапистая, высокая, свежая, ель почти уперлась маковкой в крышу, выпрямилась и встряхнулась.

Перво-наперво обкладываем ствол ватой и ставим под ветки Деда Мороза с внучкой. Затем приходит черед игрушек, дождика и гирлянд. Вытаскивая из ящика бумажный сверток с игрушкой, ты разворачиваешь его бережно, вешаешь игрушку на елку и берешь следующий сверток. Вот и наш зайчик. Щечки, лапки, глазки-бусинки. Здравствуй! Соскучился за год? Мы по тебе тоже.

Через час лесную красавицу будет не узнать. Яркая и нарядная, в струйках серебряных нитей и бусах-гирляндах, она будет радовать глаз до тех пор, пока не кончится сказка.

С улыбкой прыгая вокруг елки, мальчик радуется детской радостью – не сдерживаемой, искренней, солнечной; вешает игрушки на ветки, до которых дотягивается, и подает взрослым те, которые, по его мнению, достойны висеть выше. Он источник энергии со знаком плюс. Справившийся с апатией дядя тоже при деле, а Лена поет песенки. Чувствуется близость Нового Года, с его аурой надежды на лучшее. Все думают, что следующий год будет лучше прежнего, но в глубине души знают, что он пройдет так же. Сергею Ивановичу, впрочем, грех жаловаться – мощно его встряхнув, две тысячи второй дал ему шанс начать все заново, шанс на счастье, и от него зависит, что будет дальше.

Новый год – это праздник детства. Маленький мальчик Сережа, так долго ждавший этого дня, поправил на ветке игрушку, а другую снял и повесил рядом – так лучше. Новый год – главный праздник в его жизни, он любит его даже больше, чем день рождения. Он не ляжет спать в девять: после боя курантов выйдет с родителями во двор, с хлопушками и палочками бенгальских огней, будет шумно и весело; а ночью Дед Мороз положит под елку подарок и сладости. Если его ждать, то все равно не увидишь, и только Сашка Манжосин из старшей группы врет, что видел, а ему не верят, так как он врун.

Детство – это время, когда в мире есть место чуду.

Веря в него, маленький мальчик не знает о том, что оно останется здесь и он не сможет взять его с собой в будущее – туда, где он окажется один на один с реальностью и безверием. Быстро двигаясь по дороге с односторонним движением по направлению к смерти, он с каждым днем становится мудрей и серьезней, но никогда не избавится от тоски по чуду и не смирится с утратой. Порой он завидует людям древности. Когда их мир был полон духов, когда деревья, вода и камни были живыми, люди не чувствовали себя брошенными. Сегодня у них есть наука, развенчивающая мифы прошлого, а мир вокруг умер.

Набросив на ель последнюю нить дождика, Сергей Иванович слез с табурета и сделал шаг назад, окидывая ее взглядом.

– Здорово! Мы молодцы! – сказала Лена.

– Предлагаю опробовать иллюминацию Made in Chine, – не без налета сарказма и одновременно с какой-то торжественностью сказал он. – Гасите свет!

Опередив мать, Игорь подбежал к выключателю, шлепнул по нему ладошкой, а спустя мгновение на елке зажглась гирлянда из маленьких круглых лампочек.

Пространство зала стало мистическим древним храмом: огонь, черные тени в углах, всполохи на стенах, тусклый блеск елочного убранства. Покачиваясь на волнах цвета, думаешь о прошлом, о будущем, о вечном, неспешно плывут мысли, и чувствуешь мир в душе. Рано или поздно суета убьет нас, не справимся с ритмом жизни и валом информации в единицу времени. Нехватка спокойных минут на фоне трещин в психике и утраты высшего смысла приводит к инфарктам. Нет ли у адептов религии желания включить медленное ежедневное самоубийство в страшный список из семи пунктов?

Когда мальчику надоело молчать, он обратился к матери:

– Мам, объясни, как они так сделали, что лампочки по очереди загораются?

– Я не знаю, спроси у Сережи. – Прервав его по-буддийски расслабленное созерцание, она спросила: – Знаешь?

– Все дело в маленькой коробочке на проводе, – сказал он. – Китайское чудо.

Любопытство Игоря не было удовлетворено, но он тут же забыл об этом: открыв рот, он зачарованно смотрел на елку и был сейчас не здесь, а в сказке, где Дед Мороз живой и куда не войти взрослым. Что делают взрослые, лишенные детского счастья? Они жаждут вернуться в лоно матери, где прошли самые лучшие, по их мнению, дни их жизни; они верят в Бога и в рай, в деньги и в вещи, они пьют, колются, прячутся от себя за собственной ширмой. Мало кто умеет жить в реальности, а между тем только так можно стать счастливым.

Твое счастье в том, что ТЫ ЕСТЬ.

Тридцать первого декабря две тысячи второго года, через четыре дня, он встретил того человека. Он вошел в подъезд, свернул в коридор, темный после снежного блеска улицы, и увидел, что на полу возле их квартиры сидит мужчина. Кажется, он спит. Вязаная шапочка натянута до самых глаз, щеки черные от щетины.

Он подошел ближе.

У него не было желания будить спящего, поэтому он ступал мягко и уже хотел было перешагнуть через вытянутые ноги, как вдруг мужчина открыл глаза, поднял голову и посмотрел на него.

Это был Стрельцов, бывший старший сержант милиции.

Опухший, мятый, с красными белками глаз.

Он быстро встал. Их глаза были на одном уровне.

– Извините, заснул… – сказал он. – Пришел в гости, а никого нет дома.

– Они на улице.

– Ясно. – Что-то изменилось в его взгляде. – Здесь, во дворе?

– Нет.

– Я подожду. Они скоро?

– Я думаю, через час, не раньше. – Сергей Иванович вставил ключ в замочную скважину.

– У них все хорошо?

– Да.

– Игорь, наверное, совсем большой стал? Я его два года не видел.

– Метр двадцать.

– О! Я ему купил подарок, смотрите.

Из кармана засаленной куртки он вытащил лотерейки, штук десять-двенадцать.

– У каждого из нас есть шанс, но не все его используют, – сказал он серьезно. – Я хочу, чтобы он выиграл. В последний раз я его видел, когда ему было три года. Я не приходил, мне было стыдно. Я думал, что все сложится, с работой и вообще, и приду. Можно вас попросить? – прибавил он робко. – Его фото. Любое.

– Да. – Сергей Иванович открыл дверь. – Зайдете?

– Нет… Я подожду тут.

Они смотрели друг другу в глаза.

– Спасибо, что заботитесь о них, – голос Стрельцова дрогнул. – Я не смог.

– Вы сказали, что у каждого есть шанс, но не все его используют. Вы пробовали?

– Не вышло. У меня отец пил, и я тоже пью. Он был неудачником, и я тоже.

Сергей Иванович вошел в квартиру.

– Еще на секундочку вас можно? – Вдруг услышал он сзади.

Прочистив горло и глядя куда-то вниз, Стрельцов сказал:

– Я подумал… Я после праздников лучше приду. По-человечески хоть оденусь, побреюсь, а то прямо с ночи сюда, не спавши. Отдайте ему это и скажите, что это от папы. Ладно?

– Дождитесь его. Он будет рад вас видеть.

– Думаете?

– Да.

Взволнованный Стрельцов смял темно-синюю ткань куртки грубыми красными пальцами.

– Я не знаю…

– Я принесу вам фото.

– Спасибо.

Заметив, что Стрельцов заглядывает в квартиру поверх его плеча, Сергей Иванович поймал себя на том, что ему это неприятно, и прикрыл дверь. Мужчина в засаленной синей куртке остался снаружи.

Разувшись, он прошел в зал, вытащил из шкафа фотоальбом и уже на второй странице нашел то, что искал.

«Светофор».

Мальчик стоит на усыпанной опавшими листьями аллее и держит в руке три листика: желтый, зеленый и красный. При взгляде на этот снимок всякий раз чувствуешь запах осени, а Игорь здесь просто чудо, как любит говаривать Лена.

Вытащив фото, он вернулся в прихожую.

Дверь в коридор была приоткрыта.

Люминесцентные лампы натужно гудели, в квартире напротив громко ссорились мужчина и женщина, кроя друг друга матом (дело у этих пьяниц обычное, дня не проходит без ссоры, а то и без драки), а Вадима Стрельцова здесь не было. Лотерейки лежали ровной стопкой на полу, у порога. Это сыну от папы. От потрепанного жизнью мужчины, который сегодня не смог пройти свой путь до конца. Что ты почувствовал? В первое мгновение – словно гора с плеч. И тут же – злость. Человек в куртке не имел права приходить сюда сегодня, тридцать первого декабря, за несколько часов до Нового Года. Какое счастье, что Лены и Игоря не было дома. Лена вряд ли обрадовалась бы, а Игорь, пожалуй, забыл уже, что у него есть папа.

Вадим Стрельцов словно вышел из-под пера Достоевского: пропащий пьяница приходит к сыну, которого не видел два года, к бывшей супруге, чувствует себя неловко, зная, что плохо выглядит и достоин презрения, но одновременно он как бы выкладывает себя напоказ – смотрите, мол, люди добрые, как я несчастен – и жалость к себе смешивается у него с ненавистью. Последняя сволочь я, знаю это и не прошу снисхождения. Не жалко меня? Нет? Чувствуете отвращение и хотите, чтоб я ушел? В таком случае я буду сильнее жалеть и ненавидеть себя, по-мазохистски. Спр о сите, где я был и что делал? Я пил водку, скучал по сыну, таскал ящики, а сегодня пришел сюда: в засаленной куртке, в грязных джинсах, с грустными больными глазами, небритый, сел на пол возле двери и жду. Когда вы увидите меня, выражение ваших лиц станет самой большой наградой. Вам не будет меня жаль? Хотя бы чуть-чуть?»

Зачем эта злость, Сергей Иванович? Остановитесь. Остыньте. Задев ваши чувства, человек в куртке ушел, и вряд ли вы увидите его в ближайшее время: спокойно живите и старайтесь не вспоминать о сегодняшней встрече – как о дурном сне, краски которого меркнут со временем.

Лотерейные билеты.

Свидетельство того, что Вадим Стрельцов был здесь. Не выбросишь их, не поднимется на это рука, но как передать их Игорю со словами, что это от некого папы, которого он не помнит? Пусть Лена решит. Может, Дед Мороз захочет сделать еще один подарок маленькому мальчику и положит билеты под елку, чтобы он выиграл?

В конце концов, Новый год – это время чудес и надежды на будущее.

Глава 20

(Глава удалена автором. Можно ее не читать).

Был вьюжный январский вечер.

Опираясь на палочку и мелко ступая, маленькая сухонькая старушка, в шубе и шали, с ног до головы усыпанная снегом, спешила. В свободной руке она несла сумку с продуктами. Некормленый кот Мурзик ждал ее дома, жалобно мяукая у порога, а в сумке его ждали сметана и свежая рыба. Ужиная у дочери, бабушка забыла о бедном животном, вдруг вспомнила, охнула и побежала обратно. Мурзик любит карасиков. Хоть какая-то польза от зятя с его зимней рыбалкой. Это у него занятие на все выходные – сделает лунку на речке, сядет с удочкой, выпьет стопочку и не думает, что есть дела дома. Не ловится ничего путного, только мелочь костистая, а на ее доченьке держится все хозяйство: крутится, бедная, помощи не дождется.

Вдруг перед ней что-то мелькнуло. Что-то белое.

Это был лист бумаги.

Подхваченный ветром, он резко взмыл вверх и, сделав несколько пируэтов на высоте полутора-двух метров, упал у ее ног. Она подняла его: он был исписан мелким почерком, не для ее старых глаз, поэтому она сложила его вдвое и сунула в тряпичную сумку, чтобы прочесть дома. Еще один лист сделал па и лег на сугроб. Рядом следующий. В воздухе беззвучно кружились несколько белых птиц: не приземляясь, они порхали, увлекаемые ветром.

Старушка подняла голову.

Десятиэтажный кирпичный дом, возле которого она стояла, был виден только наполовину, и листы падали откуда-то сверху вместе со снегом. Если бы ее взгляд смог пробиться сквозь темень и вьюгу, она увидела бы на крыше черного человека, в пальто нараспашку, без шапки. На его волосах лежал снег. Вырывая лист за листом из тетради в темно-синей обложке, он бросал их в снежную бездну, а когда в ней не осталось листов, кинул следом обложку. Вторую тетрадь он бросил вниз целой. Покончив с тетрадями, он сунул красные руки в карманы и так замер, глядя во тьму. Потом он подошел к ограждению, перелез через него, встал по ту сторону, на самом краю крыши, держась сзади за стойку, и, наклонившись, посмотрел вниз. Десять этажей и три секунды – стоит только разжать пальцы. О чем подумаешь в следующий миг? Пронесется ли жизнь перед глазами, как это описывают в книгах? Или вообще не успеешь подумать?

Ничто не разделяет живое и мертвое, кроме вечности.

Прислонившись спиной к ограждению и снова сунув руки в карманы, он смотрел прямо перед собой – на невидимый город, где прошла его жизнь. По этим улицам он бегал ребенком, гулял щуплым подростком в обнимку с первой любовью; ходил студентом пединститута, пользующимся спросом у местных девушек в силу гендерного дисбаланса; с надеждой смотрел в будущее, в это пространство возможностей, – а теперь в его жизни нет радости и надежды, и есть прошлое без будущего. Тихая траурная музыка звучит в его голове, и никто, кроме него, не слышит ее. Если бы он заплакал, его теплые слезы падали бы на край крыши, проделывая дырочки в снеге, – но он не плакал, он уже выплакал все свои слезы.

Постояв немного, он развернулся, перебрался через ограждение и, застегнув пальто на все пуговицы, пошел по заснеженной крыше. Он возвращается в фальшь каменного города, к обществу, потерянному и больному, в странный нервозный мир, где никому ни до кого нет дела и никто не хочет понять другого, в мир, где преуспевают манипуляторы и нет истинной дружбы, а люди с радостью приносят себя в жертву золоту и карьере в поисках сытой жизни, а не высшего смысла, – ему плохо там, но выхода у него нет. Может быть, он безумен и поэтому не понимает жителей этого города и не может так жить? Предложи ему вылечиться от этой болезни и стать одним из них, что он скажет?

«Да».Но с условием, что он не будет помнить себя прежнего. Чтобы не было стыдно.