Боулинг-79

В общежитии пьянка продолжалась. И в какой-то момент эскулап скрылся из глаз.

Бонифаций его отсутствие заметил и, верный товарищескому долгу, спустя четверть часа отправился его искать. В коридоре он стал свидетелем следующих событий, но не успел им помешать.

Медик вдруг сорвал мирно висевший на стене огнетушитель, ловко перевернул его – и начал поливать стены.

Сбежался народ. Кое-кому из собравшихся тоже досталась порция пены.

Пустой огнетушитель Эдуард выбросил в пролет лестницы.

С большим трудом Бонифацию, Феликсу и Константе удалось утихомирить юного пожарного, отвести в комнату и уложить спать.

А уже на следующий день телега с красочным описанием буйств молодого медика полетела в его институт.

Его исключение из заграничного отряда МЭТИ было предрешено.

Спустя неделю, правда, отчислили из вуза и хозяина комнаты, где творилась пьянка, – Бонифация. Но он, во-первых, и без того висел на волоске. А потом, утешал себя Володька, недаром сказано (советским вождем, между прочим): «Лес рубят – щепки летят».

В итоге в стройотряде «Дрезден-79» образовалась вакансия врача.

Ее потребовалось срочно заполнить, пока кандидатуры бойцов еще не утвердил институтский партком.

По этому поводу командир и комиссар восточногерманского стройотряда срочно встретились в курилке близ той кафедры, где вожак вот уже в течение пяти лет являлся аспирантом.

– Есть у меня на примете одна кандидатура, – сказал Володька, затягиваясь дефицитной «Явой». – Хорошая девчонка. Второй мед, четвертый курс. Некапризная и готовит хорошо.

– Твоя, что ль, чувиха?

– Не, соседа моего по комнате, Валерки. Он тоже едет.

– Похвальная забота о друге, – хмыкнул командир. – Как зовут герлу? – Командир, чтобы показать, что он страшно близок к студенчеству, время от времени, к месту и не к месту, употреблял молодежный жаргон.

– Лилия Велемирская.

– Лилия? – скривился командир. – Велемирская? А как у нее с пятым пунктом?

– Все чисто, я специально узнавал.

– Ну, давай тащи документы на свою девчонку. Копаться да выбирать у нас времени нет.

…Вот так друг и сосед по комнате получил от Володьки роскошнейший подарок. Теперь Валерка не просто ехал за границу. Он отправлялся за рубеж с любимой.

Молодой артист даже думать боялся – однако все равно само собой мечталось… Вот они идут с Лилькой по готической улице… Заходят в кабачок, и кельнер притаскивает им по бокалу запотевшего настоящего немецкого пива… Посещают универмаг, где видимо-невидимо товаров, и он выбирает и дарит своей девушке красивое платье – а, может, даже купальник…

Документы на Лильку, вместе с прочими, были поданы в партком.

Наступили первомайские праздники.

Обычно иногородние студенты разъезжались на эти несколько дней по домам. Финансы позволяли. К примеру, билет до Горького, с пятидесятипроцентной студенческой льготой, стоил пять с полтиной – чуть дороже бутылки водки и гораздо дешевле коньяка.

Но на тот Первомай Валерка домой не поехал.

Не хотелось ни на один день расставаться с Лилей.

Пришлось вызвать на переговоры маму. Наврать, что образовался хвост по промышленной электронике, и надо срочно сдать три контроши. Мама поахала, погрустила, рассказала, каких пирогов собиралась напечь – но что она могла поделать?

А Валерка вместе с Л идей, а также несколькими друзьями из агитбригады, и друзьями этих друзей, отправились в поход по Подмосковью.

Оля-Ундертон, кстати, сначала тоже собиралась, а потом от путешествия отказалась – сослалась на домашние хлопоты: «Предки картошку заставляют сажать».

Оставшийся народ решил сплавляться на байдарках по Пахре. В компании имелась пара завзятых походников, у которых и байды, и палатки, и опыт наличествовали.

Валерке с Лилей оставалось лишь разыскать в столичных пунктах проката и абонировать по рюкзаку и спальнику, да провизией запастись. Лилька – вот молодец! – достала где-то не только настоящей тушенки, но и – о чудо! – палку сырокопченой колбасы.

Подмосковные реки в ту пору на Первомай бороздили целые флотилии байдарок.

По вечерам, когда группа вставала на стоянку, в округе мерцали десятки костров. Пели, выпивали, в гости друг к другу ходили.

Компании объединялись. А почему бы и нет? Чего им было делить (кроме девушек, конечно)? Все равны как на подбор: студенты, аспиранты, инженеры, младшие (правда, случались и старшие) научные сотрудники. Ни у кого (пока?) не имелось ни дач, ни машин. Квартиры – и те были далеко не у всех.

А чем сидеть в общагах и коммуналках и давиться водкой со студнем, ребята выбирались на свежий воздух ради легких физических нагрузок и общения с себе подобными. И даже песни у всех были одинаковыми:

Ты у меня одна, словно в ночи луна… или Милая моя, солнышко лесное…

Словом, и днем, на тихой воде было замечательно, и вечером, у костра, – но самое прекрасное для Валерки происходило ночью.

Они с Л ил ей помещались в одной палатке. Словно Роберт Джордан со своей Марией забирались в один спальный мешок.

И Валерка не видел, а мог только осязать ее длинное тело. В разных местах оно было то прохладным, то горячим. Рядом в темноте сверкали ее глаза.

В особые моменты Лиля, чтобы не кричать, закусывала одеяло. Валерка впивался зубами в собственную руку.

По утрам они спускались к реке умываться бледные, с синяками под глазами – но лица у обоих светились.

Друзья, конечно же, завидовали Валерке, но никто не предпринимал никаких попыток Лилю отбить. Все вели себя совершенно по-рыцарски.

Слава богу, никто никуда не торопился, и днем оНи чаще сушили весла, сплавляясь по течению. И слышно было, как в плоскую воду капают с весел тихие капли…

Они вернулись в столицу четвертого мая.

Начались занятия.

А спустя два дня Володька вернулся домой мрачнее тучи.

– Что это вы такой суровый, сэр? – полюбопытствовал Валерка.

– Я? – ненатурально удивился Вова. – С чего ты взял?

– Да, не актер вы, сэр. Далеко не актер.

– Ну, где уж нам.

– Так что случилось? Поведай заинтересованной публике.