Брачные узы

— Ну, если так, то дай шиллинг, — не ослаблял хватки Гордвайль.

Не доев кусок отбивной, Перчик отодвинул тарелку и влил в себя полный стакан пива. «Не дадут поесть спокойно, э-э…» — сварливо подумал он.

Засунув руку в карман брюк, он вытащил из кошелька, не вынимая его из кармана, все крупные купюры и затем только достал кошелек, в котором не оставалось ничего, кроме мелочи.

— Счет, Йоганн! — раздраженно позвал он.

После того как он расплатился, у него осталось чуть больше шиллинга.

— Вот и все мои деньги! — показал он Гордвайлю.

— Прекрасно, прекрасно! Дай мне взаймы шиллинг, а сдачу оставь себе. Все равно ведь ничего не сможешь с ним сделать!..

— Неужто тебе так нужен шиллинг… — попытался выкрутиться Перчик. — Может, ты смог бы подождать до завтра… Ведь согласись, не могу же я прийти домой без гроша. Завтра вечером придешь сюда, и я охотно дам тебе шиллинг… К тому же мне нужно немного денег дать мальцу, он с утра пораньше уходит в школу. Нельзя же отпустить ребенка без гроша! — взмолился Перчик. — Без гроша до самого обеда!

— Не упирайся, Перчик. Не мне за тебя волноваться. Я в тебя верю, ты уж завтра как-нибудь выкрутишься… Давай сюда шиллинг!

Гордвайль взял монету и придирчиво осмотрел ее со всех сторон:

— Надо проверить, не фальшивая ли… Сейчас много фальшивых денег крутится в городе…

Перчик прикурил и некоторое время молчал, с трудом сдерживая раздражение. Наконец он сказал с деланным дружелюбием:

— Знаешь, Гордвайль, я, конечно, не советчик. Мое искусство лежит в другой области, как тебе известно. И все же, я полагаю и считаю нужным открыто сказать тебе об этом, тебе следует покончить со всеми этими штучками… Время иллюзий уже прошло… И мы уже не мальчишки, нам не восемнадцать лет от роду, черт возьми! Вот и я ведь был идеалистом, как тебе хорошо известно, но всему приходит конец! Год, два, пять — и баста! Сколько можно жить, мучаясь от голода?! А главное, чего ради?! Не стоит того, говорю тебе! Прежде всего дай желудку то, что ему положено, а потом уже все остальное! По-моему, тебе следует поискать какую-нибудь должность. Это мое искреннее мнение. Нельзя постоянно испытывать голод… Ведь что делают все начинающие писатели?! Подработают здесь, подработают там. Мне повезло: нашлось место в газете, пусть будет газета! Они, конечно, не платят как следует, но все лучше, чем ничего… К тому же можно при этом работать и для себя. Я ведь тоже тружусь для души. Вот, неделю назад закончил большой рассказ! Можно работать, еще как!

Слова Перчика доносились до Гордвайля словно из другой комнаты. Внимание его было обращено в другую сторону. Напротив, за третий столик от них, только что села незнакомая девушка. Перед собой она положила две книги в чернотканых переплетах, по всей видимости, библиотечных. Заказала кофе и окинула взором сидящих вокруг. Гордвайль не сводил с нее глаз. Неожиданно он ощутил какое-то неясное томление под ложечкой, как перед близким несчастьем. Во внешнем виде девушки не было, однако, ничего необычного. Не слишком красива, но и не уродлива: одна из тех венских девушек с волосами типичного соломенного цвета и бледным лицом с пятнами румянца, каких встречаешь тысячами на улицах и в маленьких кафе по окончании рабочего дня. Но на Гордвайля она почему-то произвела особенное впечатление. И когда на нем остановился ее взгляд, пронзительный взгляд глаз цвета голубоватой стали, он вынужден был отвести взор.

Тем временем Перчик поднялся и откланялся.

Когда он ушел, Гордвайль шепнул Ульриху:

— Видишь вон ту девушку? Там, за третьим слева столом?

— Вижу. Ну так что?

— Как она, по-твоему?

— Ничего особенного! Девушка как девушка!

— Нет! Есть в ней что-то такое, ты просто не заметил. Что-то от венских традиций. Эпоха «бидермейер». Смотри, какая властность в линиях подбородка. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться.

И спустя минуту нерешительно добавил:

— Может, сумеешь завести с ней разговор?

— Нет ничего проще, сейчас увидишь.

Девушка, как видно, почувствовала, что говорят о ней, и время от времени, между глотками кофе, бросала взгляды на двух молодых людей.

Ульрих поднялся, пробрался между столиков и, сделав вид, что направляется в другом направлении, в ту же минуту оказался перед девушкой. Поклонившись, он проговорил со всей вежливостью, на какую был способен:

— Простите, сударыня, если я помешал. Мой приятель сгорает от желания познакомиться с вами. Если вы позволите, я мог бы представить его вам.

Девушка взглянула на Ульриха, а затем на Гордвайля, сидевшего поодаль. Деловая простота подхода понравилась ей. Жестко очерченное, строгое ее лицо тронула тень улыбки. «Хорошо!» — только и сказала она.

По кивку приятеля Гордвайль подошел к ним. Он старался напустить на себя уверенный вид, но именно из-за этого усилия начисто утратил душевное равновесие, что выдавали его неестественные, угловатые движения.

Ульрих представил их:

— Господин Гордвайль и госпожа…

— Баронесса Tea фон Такко.

Спросив позволения, молодые люди сели за ее стол. Гордвайль сразу же начал испытывать внутреннее стеснение. Нужно было говорить что-нибудь, но в этот момент ничего не приходило ему в голову. Он вдруг почувствовал себя совершенно опустошенным. Словно оратор, внезапно забывший начало своей речи. Молчал почему-то и Ульрих. Молчание стало напряженным и тягостным. Наконец Гордвайль нашелся:

— Вы не часто бываете в этом кафе, не правда ли?

Собственный голос показался сейчас Гордвайлю необычно тихим, почти шепотом, что наполнило его яростью на самого себя.

— Нет, зашла случайно, по пути.

Снова молчание.

Терзания нового знакомого не укрылись от глаз баронессы, они доставляли ей странное, жестокое удовольствие. Мысли Гордвайля были заняты напряженными поисками темы для разговора, наконец тема нашлась: сейчас он спросит, не студентка ли она.

— Возможно, сударыня желает еще чашечку кофе?.. — услышал он свой голос и поразился странной перемене вопроса.

К его счастью, баронесса отказалась.

«Осторожнее, идиот! — мысленно выругал он себя. — Тебе ведь даже заплатить нечем!»

Внезапно в нем поднялась волна беспричинной грусти. Вместе с тем испытываемое им стеснение отчасти рассеялось. Вдруг показалось, что он уже давно знаком с баронессой.

— Вы знаете, сударыня, — сказал он, глядя ей прямо в лицо, — бывает, что знакомишься с человеком и сразу чувствуешь, что между вами уже существуют определенные отношения — плохие ли, добрые, но такого рода, какие рождаются обычно только в результате совместной жизни в течение некоторого времени. Словно первый этап знакомства в подобных случаях, оставаясь скрытым, заканчивается еще до того, как оно произошло. Вы никогда не испытывали ничего подобного? Например, вы знакомитесь с каким-то человеком и сразу же ощущаете потребность отомстить ему за что-то или, наоборот, вдруг преисполняетесь благодарности к впервые в жизни увиденному чужаку. Странно, не правда ли?

Баронесса слушала молча. В словах Гордвайля, скорее даже не в содержании их, а в тоне, каким они произносились, дрожала нотка подавленной грусти, неприметно передающейся собеседнику. Совершенная серьезность его тона создавала ощущение прикосновения к самой сути вещей, приоткрывала их сокровенные свойства.

А неведомая сила влекла Гордвайля дальше:

— Порой судьба сводит вас с кем-то в первый раз, и вы сразу понимаете каким-то внутренним чутьем, что малая толика грусти, необходимая для поддержания души, всегда вам передавалась от этого человека, перетекала к вам по скрытым каналам и внедрялась в вас… И вот выходит, что вы связаны с ним, словно его тень, и разлучить вас нельзя…