Брачные узы
Шрифт:
— Сегодня, господин Гордвайль, — сказала она по своему обыкновению шепотом, — сегодня я себя хорошо чувствую, слава Богу. Второй завтрак попал в нижний желудок, слава Богу! — она указала на живот. — Когда пища застревает в верхнем желудке, — она показала на уровень груди, — э-хе-хе! Это тяжело, как будто там мешок с камнями! Весь день у меня там болит, и тогда я уже больше ни куска не могу проглотить. А сегодня я такой здоровой себя чувствую, словно прямо молодая девушка.
Все это Гордвайль уже знал наизусть. Сколько раз он уже слышал от старухи о двух ее желудках и обо всем прочем. Но сегодня он испытывал к ней расположение и слушал старуху с удовольствием, как будто в первый раз. Та продолжала болтать. Теперь, как всегда по утрам, когда он оказывался в комнате во время уборки, она пересказывала ему новости, вычитанные ею в «журнале», в основном истории убийств и сообщения о стихийных бедствиях, которые только и интересовали ее; ради них она покупала
Тем временем Гордвайль закончил одеваться и вышел в кухню заварить себе чаю. Он решил остаться дома и поработать. Сейчас он горел желанием писать, чувствуя, что сегодня дело пойдет. Когда спустя какое-то время он вернулся с закопченным чайником в руках, комната была уже убрана и старуха собиралась уходить. Однако, увидев его, остановилась на полпути и, снова встав перед ним с веником и тряпкой, словно в сомнении сказала:
— Сидель моя говорит, что надо бы повысить плату за комнату на пять шиллингов. Дорожает все, вы ведь и сами знаете, господин Гордвайль. Но я ей сказала: «Господин Гордвайль человек порядочный и тихий. Подождем с ним еще месяц». Комната-то и вправду отличная. Вы же видите, господин Гордвайль! Большая, насекомых нет… И полклопа в ней не найдете, хоть целый день ищите…
— Я сейчас не имею возможности. Я поговорю об этом с вашей дочерью.
На этот раз старуха поняла мгновенно.
— Нет-нет, господин Гордвайль, не сейчас, а через месяц. Что Сидель, что я — все одно! Никакой разницы. Комната-то почти даром выходит, даже с пятью шиллингами! Где еще вы найдете такую красивую и большую комнату за сорок шиллингов! Да еще на двоих! Это только потому, что вы такой порядочный человек!
— Отлично! — сказал Гордвайль. — Как-нибудь поладим.
Он занял у старухи немного денег и спустился на улицу, чтобы купить сигарет и чего-нибудь поесть. После чего сел за работу.
Поработав часа два, он поднялся, очень довольный. До назначенной встречи оставалось еще шесть часов, писать он больше не мог и не знал, чем бы заполнить свободное время. Решил вдруг перелить чернила из одной чернильницы в другую, старую, — совершенно ненужное мероприятие. Перепачкал руки в чернилах и пошел их вымыть. Затем стал нарезать бумагу на короткие листы и сложил их в образцово ровную стопку, стараясь добиться того, чтобы ни один лист не торчал, а край стопки выглядел как обрез переплетенной книги. Все это заняло у него не более десяти минут. Да, вспомнил Гордвайль, надо бы навести порядок в старых рукописях. Сколько раз он уже собирался заняться этим, но все руки не доходили. Он достал из шкафа помятую и запыленную связку, завернутую в коричневую бумагу, и снял перевязывавшую ее тонкую бечевку. Однако не успел он покопаться в бумагах и нескольких минут, как это занятие надоело ему, он снова перевязал рукописи и вернул пакет на место. Взглянул на часы: четверть третьего. Дома ли сейчас доктор Астель? Вообще-то, он не раз заставал его дома в этот час. А если его нет, он просто прогуляется. Гордвайль вышел и направился на Карлсгассе, минутах в пятидесяти пешего хода отсюда. День был прохладный и пасмурный, и Гордвайль пошел пешком. Доктора Астеля он дома не застал. Однако нисколько этому не огорчился. Теперь он вернется домой, попробует еще немного поработать, глядишь, и день пройдет. Он пересек Опернринг и почему-то отклонился влево, к Херренгассе, вместо того чтобы пойти прямо, по Кернтнерштрассе, самым коротким путем. Напротив Хофбурга он наткнулся на Лоти Боденхайм. Она явно обрадовалась встрече и пригласила Гордвайля проводить ее до дома, если у него есть свободное время. Ей нужно кое-что там взять, а потом они смогут немного погулять или зайти в кафе, как ему больше нравится. Еще она захватит зонтик, потому что сегодня обязательно будет дождь. Весенние дни всегда чреваты дождем. А особенно такой день, как сегодня, когда облака прямо нависли над головой. А у нее ведь новая шляпка — он даже не заметил, некрасиво с его стороны! Он, Гордвайль, вообще не смотрит на нее. Наверняка даже не знает, какого цвета у нее глаза, ха-ха-ха! Что, знает? Ну, это случайно, совершенно случайно! А шляпка? Идет ей? Да? Ну, она очень рада! Его мнение для нее очень важно! Он ведь единственный из всех ее знакомых, кто понимает в женской одежде. Голубой ей всегда идет, светло-голубой. Она сегодня с утра встала слегка не в настроении, может быть, просто потому, что день пасмурный. Такие дни всегда портят ей настроение. И вот ей пришло в голову купить новую шляпку. Чтобы немного развлечься. Пойти, примерить, выбрать. Теперь ей уже лучше. Шляпка действительно ему нравится? Прекрасно! Конечно, она немного опустит слева поля, если он говорит. Однако он более обычного
рассеян сегодня, что это с ним? Нет-нет, она сразу обратила внимание. Тут не может быть ошибки. Ну, если это тайна, она, конечно, не будет настаивать. Жаль, что он не зашел к ней на чай позавчера! Но уж сегодня-то он не станет ее разочаровывать — она действительно очень рада, что встретила его. Перед тем она заглянула в кафе, думала найти там доктора Астеля. Не видел ли Гордвайль его сегодня? Нет?Так они пришли к дому Лоти, на Миртенгассе.
— Вы должны подняться ко мне, Гордвайль, — стояла на своем девушка. — Передохнем немного, выпьем чаю и пойдем дальше.
Мгновение Гордвайль колебался. Он вспомнил, что ему еще нужно занять где-то денег на вечер. Наконец он все же согласился подняться к Лоти.
Дома никого не было. Лоти заглянула на кухню.
— Служанка, верно, вышла купить что-нибудь и скоро вернется, — сказала она.
Усадила Гордвайля в гостиной, а сама пошла приготовить чай.
Через минуту она вернулась, уже переодевшись в утреннее, голубое в цветочек, широкое платье-кимоно, и села на диван рядом с Гордвайлем.
Он проговорил словно про себя:
— Все-таки это действительно странно…
— Что странно? — удивилась Лоти.
— Я имею в виду эту случайную встречу. Я стоял на Кернтнерштрассе и собирался идти домой работать. И совершенно неумышленно свернул в эту сторону. Собственно, в противоположную сторону…
— Может, это вовсе не противоположная сторона… — сказала Лоти, многозначительно улыбаясь.
Гордвайль взял сигарету из открытой сигаретницы на курительном столике, Лоти поднесла ему спичку. Затем вышла и принесла на серебряном подносе чай, масло, фарфоровый молочник, полный молока, и булочки.
— Может быть, вы любите чай с молоком? Нет?
Тонкими, полными грации движениями она намазала масло на булочки и разлила чай по чашкам. Пили молча. Глухой гул, доносившийся с улицы, только подчеркивал тишину в доме. Слабые лучи солнца, пробившегося на миг сквозь облака, пробежали по клавишам большого пианино в углу, не отозвавшегося ни единым звуком. Лоти закурила сигарету, выдохнув дым прямо перед собой. Время от времени она искоса посматривала на гостя, словно пытаясь угадать его мысли. Вдруг встала, сделала шаг на середину комнаты, но передумала и снова села на место. Подобрала подол платья, словно ей стало холодно, откинулась назад, на спинку дивана, и так, полулежа, замерла на какое-то время.
Гордвайль спросил чуть громче обычного:
— Вашей матери не бывает дома после полудня?
— Иногда она идет в кафе или к какой-нибудь подруге. Она современная женщина, моя мать, даже больше, чем я. Вы ведь знакомы с ней, мне кажется.
— Да, я как-то был ей представлен.
Лоти снова чуть приподнялась и села прямо. Посмотрела на Гордвайля, как будто намереваясь что-то сказать, но не промолвила ни слова. Спустя минуту спросила о его работе.
— Да, я немного работаю, — ответил он.
И, словно внезапно вспомнив, что у него нет времени, вынул часы и сказал:
— Половина пятого. Мне пора домой.
Лоти откликнулась обиженно:
— Вы можете идти, если хотите… Никто вас не задерживает… Работа — дело важное, — добавила она с издевкой. — И всякое усердие похвально…
Она стала нервно теребить сигаретницу, вертела ее так и эдак, наконец попыталась водрузить на стоявший на торце спичечный коробок. В Лоти было заметно явное беспокойство, причины которого Гордвайль не мог постигнуть. Внезапно она разразилась громким прерывистым смехом, сорвалась с места и одним прыжком подлетела к окну. Остановилась там, приблизив лицо к стеклу. Сзади было видно, как время от времени легко подрагивают ее высокие плечи, она как будто едва сдерживала себя, чтобы не разрыдаться. У Гордвайля возникло неясное чувство вины, подлинный смысл которого оставался скрыт от него. Он сказал, словно уговаривая ее:
— Вы ведь тоже хотели выйти, Лоти.
Девушка ответила не сразу. Помедлив с минуту, сказала, не поворачивая головы, что уже не хочет.
Гордвайль смутно ощутил, что надо бы остаться с ней еще немного. Может быть, хоть что-то прояснится в итоге. И все же будто помимо воли он встал и сказал:
— Однако, я должен идти!
Лоти проводила его в прихожую и молча, не глядя на него, протянула ему руку. У него создалось впечатление, что она с нетерпением ждет его ухода. Когда Гордвайль был уже на улице, наверху, во втором этаже отворилось окно; Лоти, высунувшись, провожала его взглядом, пока он не свернул на Лерхенфельдерштрассе. Но этого он не увидел.
5
По дороге домой Гордвайль старался разгадать причину странного поведения Лоти, но так и не сумел прийти к какому-либо выводу. Припомнил все, что говорил у нее дома: нет, в его словах не было ничего такого, что могло бы как-то обидеть Лоти. Наконец он пришел к выводу, что не было никакой причины, кроме ее раздражительности, и почувствовал к ней, к этой Лоти, легкое сострадание. В конце концов, она очень милая девушка, чудесной души человек, и он, Гордвайль, питает к ней самые дружеские чувства.