Браслет

Слушавший деда с вежливой рассеянностью, в этот момент я моментально навострил уши. И вопрос выскочил у меня совершенно неожиданно. Даже Настя надавила мне на ногу с опозданием: вопрос уже прозвучал.

– А откуда вы можете это знать?
– На слове "вы" я сделал особый акцент. Спросил и испугался: вдруг деда опять кондрашка скрутит?

Но его реакция оказалась на удивление спокойной. Он со значением усмехнулся и медленно проговорил:

– А вы как думаете?

– Ну, мало ли?
– хмыкнул я и предположил: - Из книг. Вон их сколько у вас!..

– Нет, молодой человек, не угадали, - устало вздохнул дед.
– Просто тринадцатый апостол, - он чуть наклонил голову и пронзительно посмотрел мне в глаза, - ваш покорный слуга!

– Вы?!
– задохнулся я.
– Не может быть!

– Может, - вежливо улыбнулся он.
– Откуда бы я всё это знал? Ведь об этом событии не осталось никакого свидетельства. А апостолы, я извиняюсь, продрыхли и переврали потом всё на свой лад. К тому же сам Иисус просил оставить в тайне наш с ним разговор.

– Но чем вы докажете?
– не унимался я, уже не обращая внимания, что Настя вовсю сигналила мне ногой под столом: я был серьёзно задет за живое.

– Доказательство?
– презрительно хмыкнул дед, вскидывая брови.
– Так я вам его уже предъявлял.

– Что? Вот этот ваш... ремешок?

Дед снисходительно улыбнулся:

– "Ре-ме-шок"! Да будет вам известно, дорогой вы мой, что этот, как вы изволите выражаться, "ремешок" заключает в себе титанические силы, способные устроить в одночасье конец света на Земле. Или облагодетельствовать всё человечество, в зависимости от того, кто этим "ремешком" обладает.

– И вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, - перебил он меня, - что этот браслет я получил от Иисуса в ту роковую ночь в Гефсиманском саду, пока апостолы спали безмятежным сном у подножия горы Елеонской.

– Постойте-постойте!
– затряс я головой и поднёс руки к вискам.
– Не так быстро... Это что же... на полном серьёзе?

– Молодой человек, - холодно промолвил старик.
– Наберитесь терпения и не делайте скоропалительных выводов!
– Он обиженно поджал губы, опустил глаза и, выдержав паузу, продолжил: - Ну так вот... Как я уже имел честь вам доложить, милостивый государь, Иисус передал мне этот браслет, дающий его обладателю неограниченные возможности. О возможностях - чуть позже, а пока - о том, какую миссию возложил на меня Учитель. Если определить её в двух словах, то это звучит приблизительно так: перераспределение материальных благ по справедливости, естественно, руководствуясь Учением самого Христа. Основным направлением моей деятельности с момента получения браслета становилась такая зыбкая сфера человеческих взаимоотношений, как благотворительность. Но благотворительность адресная, избирательная. Объектом особой моей заботы становились действительно достойные: униженные, оскорблённые, но не потерявшие человеческий облик, какой бы трудной ни была их жизнь.

Если выразиться ещё проще, всё сводилось к тому, чтобы материальные средства богатых и бездарных распределять среди неимущих, но талантливых: художников, музыкантов, поэтов, писателей, изобретателей, которые, как вам должно быть хорошо известно, всегда, за редким исключением, нуждались и нуждаются в финансовой поддержке. Короче говоря, поддерживать интеллектуальный потенциал планеты.

Вот возьмём, к примеру, вас.
– При этом дед хитро прищурился.
– Бог дал вам определённые способности: вы хорошо рисуете. Я видел ваши работы. Есть в них и искра Божья, и какая-то, я бы сказал, сумасшедшинка.
– При этих его словах я покраснел от удовольствия.
– И, судя по всему, вы могли бы на этом поприще преуспеть. Но!
– резко выбросил он кверху указательный палец.
– Но! Что вам мешает сделать головокружительную карьеру? Ответьте, по возможности, честно.

Я смутился:

– Какая там "карьера"!.. Не до жиру...

– Вот именно!
– Палец деда описал дугу и нацелился в меня.
– Вот именно! Ещё ваш Фёдор Михайлович говаривал, что Муза испокон веку сидела голодной на чердаке.

– Фёдор Михайлович?
– оторопело переспросил я.
– Достоевский, что ли?

– Он самый, батенька! Читывали, небось?

– Доводилось, - скромно потупился я, не распространяясь, что перечитал, и не единожды, многие, если не все, крупные его произведения.

– Но почему "ваш"?

– Да потому, что он до корней волос своих - русский, как и вы. А я-то кто? Иудей! Моя родина - Израиль. Однако, - небрежно махнул он ладошкой, - с тех пор много воды утекло, всего было-перебывало, так что уж это и не существенно, не стоит на данном вопросе заострять внимание. Чай, в России уж две сотни лет - обрусел давно. М-да... Так о чём это я? Ах, да!
– всплеснул он своими игрушечными ручками.
– Так вот, милостивый государь, с тех самых пор всю свою утомительно долгую жизнь я добросовестно и, заметьте, довольно успешно выполнял завет, данный мне Христом.
– Он шумно вздохнул и почему-то печально посмотрел на меня. Это было тем более удивительно, что последовавший за этим рассказ никак не соответствовал этой секундной перемене его настроения.
– Знали бы вы, молодой человек, какое это счастье, - продолжал он, - дарить людям радость, видеть эти сияющие глаза! Особенно, когда после долгих поисков вдруг обнаружишь талант, как бриллиант в куче золы, который бьётся всю жизнь в беспросветной нужде, зарабатывает копейки, и все-то силушки у него уходят только на то, чтобы хоть как-то содержать свою семью. А ведь в нём горит искра Божья!
– патетически возвысился голос деда.
– Но о каком творчестве может идти речь, если материальные проблемы постоянно выходят на передний план, назойливо и горько напоминая о себе? Плачут голодные дети, жена пилит неудачника и клянёт тот день, когда решила с ним связать свою судьбу. И вот тут-то самое время на сцене появиться мне: я всегда выдавал себя за богатого мецената и почитателя именно его таланта. Заказ за заказом следовал отныне беспрерывно, за ценой я не стоял никогда, оплачивал вдохновенный труд даже с лихвой. И вот глядишь - и жёнушка любит его без памяти, и детки их сыты и веселы. Мир и покой снизошли на семью! Искра Божья пламенем разгорается, талант не угас, а цветёт и благоухает! Благое дело сделано...

Но бывало и по другому, чего греха таить? Поддержишь человечка-то, подсыплешь ему деньжат, а он с ними - в кабак! Тут уж приходилось ставить вопрос иначе: исцелять его от пагубного пристрастия.
– Голос деда сделался мурлыкающим - по всему было видно, что ему приятны эти воспоминания.

Однако у меня накопилась куча вопросов, и она, прямо-таки, выплеснулась из меня:

– Извините меня, ради Бога, но как всё это возможно?! Деньги, помощь, сострадание - это мне близко и понятно. Была бы возможность, и я бы, ни минуты не раздумывая, не уклонился. Но скажите мне другое: как вы сохранились?! Ведь с тех пор прошла уйма времени! Или вы хотите мне сказать, что вам сейчас две тысячи лет?

– Именно так, милостивый государь!
– гордо заулыбался дед и усы его победоносно встопорщились.
– Именно две тысячи!

– Не понимаю... Время, что, не властно над вашим организмом?

– Браслет! В нём всё дело. Это - сложнейшее устройство, выполняющее очень многие функции. И одна из них - биологическая стабилизация. По-теперешнему - гомеостаз. При постоянном ношении браслета организм полностью оздоравливается, а потом фиксируется в таком состоянии. Так что с его помощью не то что две, а двадцать раз по две тысячи лет можно прожить, не претерпевая изменений.

– Невероятно!..
– прошептал я поражённо.

– Да, и это ещё не всё, - довольно продолжал дед.
– Далеко не всё. Давайте сейчас проведём эксперимент. Вот, возьмите, - он взял с подноса кухонный нож и протянул его мне: - Попытайтесь нанести мне удар.

У меня перехватило дыхание. Это уже не влезало ни в какие ворота! Ладно там, спорить, не соглашаться, но - кидаться с ножом на хозяина?!

– Нет уж, увольте...
– Я совсем растерялся и затряс головой: - Н-не могу...

Дед кивнул:

– Дело понятное. На такое не всякий решится.
– И он протянул нож Насте: - Ну-ка, внучка, объясни молодому человеку суть проблемы.

Настя совершенно спокойно приняла нож, отошла к окну и, размахнувшись, с силой метнула его в деда!

Буквально до последнего мгновения я полагал, что это просто дурная шутка эксцентричного старика, и нож останется в руке у Насти. Но когда он вырвался и полетел в деда, я невольно вскрикнул и зажмурился.