Бремя
Шрифт:
— А братья и сестры ваши тоже добровольно бездомными стали?
— Нет, конечно. Народ Божий, как на земле, так и под землей — разношерстный: от преступников до мудрецов. И каждый — со своей трагедией. Заблудшие души, в основном, попадаются. Есть и по финансовым трудностям, таких тоже немало. В Нью-Йорке человек без работы, если пенсию или пособие не получает, может на поверхности продержаться самое долгое — полгода.
— Значит, вы не один живете?
— В бункере моем — один. Но в туннеле нас много. Очень много. И в туннелях на восточной стороне Гудзона много. Там, пожалуй, несколько сотен. И еще в туннеле Баури, но туда лучше не соваться. Страшное место. Там за пару кроссовок убить могут.
— Но есть же какие-то ночлежки, общежития...
— Никто
— Про что мне не надо знать?
— Про жестокости человеческие... — сказал бездомный и вдруг посмотрел на Нессу с неожиданным беспокойством в глазах. — А что, мисс, вы-то куда путь держите, позвольте узнать?
— Я? — ответила вопросом на вопрос Ванесса, растерявшись. — Я... скоро обратно, домой, в Россию.
— Вот и хорошо, — одобрил бездомный. — Поезжайте. Человеку лучше к своим корням поближе быть, чем призраком по чужим улицам бродить. Ну, мне пора мисс. Приятно было поговорить с вами. — Он поднялся, заспешил, словно вспомнил о чем-то неотложном, и, запустив руку в кучу хлама, как фокусник, вытащил оттуда цветок, белую хризантему. Хризантема умирала, и бездомный нежно подул на ее лепестки, будто пытаясь оживить их, — это вам в память о нашей встрече.
— Спасибо, — поблагодарила Несса, принимая подарок. — Берегите себя.
— И вы — мисс. Берегите свою душу. Берегите и лицо свое...
Поклонился и покатил телегу по тротуару. Телега дребезжала, подрагивала, человек усмехался, и, кажется, продолжал говорить о чем-то сам себе.
Солнце спускалось, сквер заполнился людьми, после работы заглянувшими в этот крошечный оазис отдыха. Рядом с Нессой устроилась молодая пара — юноша и девушка, развернули пакеты с бутербродами и горячим кофе, оживленно обсуждая перипетии дня.
— Нет, надо слышать, как она со мной разговаривает! Особенно по утрам, — жаловалась девушка, видимо, на свою начальницу. — А потом до конца смены настроение испорчено. Я уже начала рассылать резюме в другие места.
— Думаю, тебе нужно вернуться в колледж, Джоанна. Пока ты не закончишь колледж и не получишь хотя бы степень бакалавра, всегда найдется кто-нибудь, кто будет тобой помыкать.
— Ты же знаешь, что мне нечем платить за классы, Стив. — А с родителей я уже не могу брать. Мне стыдно, они и так заплатили за аренду моей квартиры за несколько месяцев...
— Ну подожди этот год, — обнадеживающе сказал юноша, приступая с удовольствием к бутерброду. — Через год я закреплюсь, надеюсь, в Chase, а там посмотрим.
И девушка после этих его слов посмотрела на него нежным продолжительным взглядом.
Ванесса встала, чтобы не мешать, и все еще находясь под впечатлением разговора с Тимофеем пошла куда глаза глядят. «Быть с тем, что неизменно, — сказал он, — с Тем, Кто неизменен». Как понятны и совсем не абстракты теперь для нее эти слова, а кроется за ними глубокий смысл и видится целый жизненный путь...
И вот вижу ее покидающей сквер, теряющейся в толпе, движущейся легко — ноги едва касаются земли — навстречу времени, навстречу страху, навстречу порывистому ветру, предвещающему скорую осень — уже трескалось бронзовое небо, открывая ей дорогу.
Глава 30 Явь
Во влажные ночи неожиданная зелень надежды на возвращение домой пробивалась в ней. В плотной стене бессонницы — то там, то сям — появлялись крошечные светлые окна для молитв — безмолвных, внутренних, глубоких. Где же проходили ее ночи? Да где придется. В терминалах аэропортов, станциях вокзалов, в парках, наконец, когда невыносимой становилась безымянная суетность толпы или мешал электрический свет.
Хорошо, что не наступили пока холода — еще вовсю полыхал сентябрь — и город не впал в спячку, не спал почти совсем, безудержно, с какой-то даже истеричностью цепляясь за уходящий праздник, впадая в полуночное массовое безумие. Выбрав скамейку в тени, неподалеку (в целях безопасности)
от влюбленной парочки, Ванесса садилась, вытягивала затекшие от многочасовой ходьбы ноги и выдыхала усталость. Большая двусмысленная луна с лиловыми, как будто подлинявшими краями, лилась тускло и загадочно, продолжая укрывать от людей ту, обратную свою сторону, которой никому не довелось зреть, но которая манила и завораживала воображение сильнее и властнее, чем обнаженная.Ванесса дремала, но не больше часа, чтобы не привлекать внимания полицейских. Потом вставала и шла в ночное кафе, выпивала там чашку чая, стараясь не замечать любопытство официантов, и возвращалась в парк. С первым рассветным светом ехала в аэропорт Кеннеди, чтобы умыться и привести себя в порядок. Она еще не вошла в разряд изгоев, еще не покрылась слоем нечистоты и плесени, а выглядела вполне прилично — привлекательная молодая женщина, немного уставшая, но живая, чем-то неуловимым отличная от других, если всмотреться — некой нездешней печалью в глазах — синий шелк, прозрачное предчувствие, чистая мысль — все это в одном только взгляде, обращенном к невидимому. Еще, бывало, оборачивались на нее романтически настроенные и даже деловые, серьезные мужчины, спешащие на посадку или к своим уверенным женам и подругам, и в мгновение, в короткое мгновение могла блеснуть у них мысль: «Вот такую бы я полюбил. Именно такую...» — о яркой и несбыточной возможности для себя в какой-либо другой жизни, при иных обстоятельствах.
Как много она узнала теперь о городе, в котором прожила, словно в тесном коконе, где, кроме нее самой, ни для кого и ни для чего не было места несколько лет. Узнала, например, что в Манхэттене, в этом гигантском средоточии людей, неустанно функционирующих, движущихся, пьющих и жующих, нет общественных уборных, помимо привокзальных и при дорогах метро, куда — заключила она из своего собственного опыта, — нельзя входить даже в пожарных случаях: эти учреждения представляли собой пристанища наркоманов и гомосексуалистов.
Случайные собеседники, каких всегда немало в публичных местах, поведали ей (и их рассказы, как и рассказ Тимофея, поражали невероятностью), что в туннелях метро, под землей существуют целые поселения бездомных, и еще столько же — под многочисленными мостами Нью-Йорка. Убийства там свершаются часто, наркотики, отчаяние и ненависть — каждый день. «Я пробыл среди них двое суток, — поделился с ней незнакомец, подсевший к ее столику в маленьком китайском ресторанчике, где Несса поедала дешевый, за 2,5 доллара (едва ли не суточный ее рацион) ультраоранжевый яичный суп, — еле ноги оттуда унес. Их трудно не воспринимать иначе, как животных. У них только один животный инстинкт остался — инстинкт самосохранения. И поэтому они на любую жестокость способны».
Тот человек, назвавшийся — в шутку ли, всерьез — Сократом, жил в «просторной», как он выразился, коробке на крыше заброшенного дома в верхнем Гарлеме.
— Почему же не в самом доме? — спросила, искренне удивившись Несса, — в доме же никто не живет.
— Я не сказал, что в доме никто не живет, — ответил Сократ глубокомысленно, — в нем не живут люди. Но живут привидения. И каждую ночь жгут костры. И пляски свои непотребные устраивают. И полиция боится туда нос совать.
Что же еще узнала Несса о чуде-городе, которого боялась и которому — сама не отдавая себе в том отчета — не переставала удивляться чуть ли не с первого с ним знакомства? Узнала, что нью-йоркская толпа, казавшаяся ей прежде безликой, беспокойной и даже бесноватой при ближайшем рассмотрении преображалась в обычный народ Божий. Да стоило только посмотреть внимательнее, и в людской массе, как на свежей фотографии, прорисовывались человеческие особи, и вот — о, Господи, — запрятанная боль, застенчивая задумчивость, загнанное отчаяние, выражение вины и, конечно, неутолимая потребность в любви — особая, высокая нужда, свойственная человеку на любом конце земли, ради чего, не понимая порой того сам, он живет, и что ей, Ванессе, так же свойственно и неотрывно присуще. Остановить бы их, проходящих мимо, всех и каждого в отдельности, и рассказать, и выслушать, и пожалеть...