Будущее

– Дрянь! – надрывается он. – Вы жалкая дрянь! Чертово семя! Ваше счастье, что мы живем в самом гуманном из государств, иначе вас давно передавили бы всех по очереди! С такими преступниками, как вы, в каком-нибудь Индокитае не церемонятся! И только здесь вас терпят!

ОТРЫВОК 7 - Кино

Передо мной – дом под прямой крышей. Он весь составлен из параллелепипедов и кубов, и вовсе не похож на сказочные домишки из сладких детских анимашек. Простые, строгие формы. Но мне он почему-то кажется ужасно уютным – может быть, из-за огромных, в половину стены, окон. Или дело в желтом кирпиче, которым облицованы стены, или в дощатой коричневой веранде под навесом, которая окружает его по периметру.Несмотря на свою прямолинейность, свою угловатость, он манит меня своей мягкостью и теплотой. Этот дом обжитой – и потому живой.

Перед ним – ухоженная лужайка; в подстриженной траве стоят два забавных одноместных гамака: яйцеобразные плетеные кресла подвешены на долгих изогнутых ножках, качаются в такт. В одном – мужчина в полотняных штанах и льняной рубахе, ветерок перебирает пшеничные волосы, дым от самокрутки тонко вьется, размывается порывами. В другом сидит, подтянув загорелые ноги, молодая женщина в легком белом платье, потягивает из бокала бледное вино и строчит что-то в небольшой гаджет – старинный телефон.

Их в этом мирке двое, но угадывается присутствие и еще кого-то. Внимательный зритель, задержав стоп-кадром панораму, заметит брошенный в траву велосипед, слишком маленький и для курящего мужчины, и для девушки с телефоном. Растянув картинку, в приближении найдет на крыльце детские сандалии. И еще: рядом с женщиной в кресле-яйце сидит игрушка – пушистый белый медведь. На одном из кадров, если присмотреться, можно даже разглядеть серебряные ягоды-глаза на удивленной мордочке. Медведь не движется, это не эко-пет, просто мягкая игрушка. Тем удивительней, что девушка подвинулась ради него, чтобы медведь мог тоже сидеть в кресле, что она, как живого, прикрыла его рукой, беря под свою уютную защиту.

Играет тихо какая-то музыка: струны и колокольчики, ветер причесывает траву невидимыми пальцами, подталкивает коконы кресел.

Это самое начало «И глухие услышат», старинного кино про европейскую гражданскую войну девяносто седьмого года. Вот-вот дом, сложенный из кубиков, разорят, девушку изнасилуют, приколотят пятидюймовыми гвоздями к веранде, а потом спалят все дотла. Мужчина, опоздавший вернуться домой на день, за этот один день лишившийся всей своей жизни, будет вытолкнут в войну – и станет убивать людей, пока не доберется до тех, кто изорвал и сжег его мир.

До финальных титров «Глухих» я добрался всего единожды, зато первые минуты пересматривал бесконечное число раз. Для меня это ритуал: каждое посещение видеозала непременно начинается с «Глухих», а уж потом я выбираю что-нибудь для развлечения.

Я всегда останавливаю время для этой счастливой пары за две секунды до того, как в конце аллеи появляются чужаки, и за пять до того, как начинает зудеть тревожная мелодия, анонсируя грядущую расправу. Не потому что пытаюсь этим спасти девушку в белом платье или ее дом – мне ведь уже двенадцать, и я давно все знаю про устройство жизни. Нет. Просто потому что дальше мне неинтересно: когда вместо струн зазвучит назойливый нервный бит, «Глухие» превратятся в обычное праведное крошилово, в один из ста тысяч боевиков, которые составляют плейлист нашего видеозала.

Я разглядываю завалившийся на бок маленький велосипед, убеждаюсь в который раз, что обувь на веранде может быть только детской; пытаюсь понять, откуда у женщины в белом такой пиетет перед медведем с серебряными глазами – может быть, потому что он – полномочный посол в этом кресле кого-то другого, живого, любимого? И понимаю, что из кино вырезали что-то важное. Конечно, я догадываюсь, что.

ОТРЫВОК 8 – Вызов в Башню «Гиперборея»

Коммуникатор пищит еле слышно, но я подскакиваю до потолка.

Вызов!

Неважно, спишь ты, что ты пил и с чем мешал, в борделе ты или на операционном столе – когда приходит вызов на рейд, ты должен сорваться с места за минуту. Минуты вполне достаточно, в особенности, если спать одетым.

И если не пить на ночь.

Из головы, кажется, вытянули все серое вещество, а взамен накачали туда густой морской воды и запустили рыбок. Теперь моя задача – не расплескать этот долбаный аквариум.

Не знаю, сколько я проспал, но печени этого времени явно не хватило, чтобы справиться с жалкой половиной бутылки. Текила в моих венах незначительно разбавлена кровью. Во рту кислятина. Череп и вправду словно стеклянный, и все внешние звуки царапают его, как гвозди. Рыбкам в моей голове как-то не очень, они просятся на свободу.

Чтобы протрезветь, кусаю себя за руку.

Тех, кто опаздывает, вышвыривают из ордена. А мы все, хоть и ворчим, конечно, но за свои места держимся. Не из-за денег: рядовых штурмовиков этим особо не балуют. Но попробуй назови другую службу, которая могла вот так же стать бы смыслом жизни. А в бесконечной жизни смысл – особый дефицит. На земле, пихаясь локтями, колупается в вечности целый триллион человек, и большинство из них не может похвастаться тем, что делает хоть что-нибудь полезное: все полезное, считай, уже было сделано триста лет назад. Но вот то, чем занимаемся мы, будет востребовано всегда. Нет, таким не разбрасываются.

На коммуникаторе высвечиваются координаты локации, в которой мы должны оказаться через час. Башня «Гиперборея». Никогда не слышал. Что за странное место? И находится у черта на рогах. Успеть бы ко времени…

Вытаскиваю из шкафа мешок с комплектом формы, перекладываю туда маску и шокер – и все, я готов. Натяну на себя черное ближе к делу, незачем преждевременно нервировать обывателей.

Из мешка несет розами: в моей прачечной они почему-то ароматизируют одежду этой дрянью. Не всем, причем, а только «любимым клиентам». Я, ясное дело, любимый: мне приходится стираться у них ежедневно. Сводить с формы чужую кровь, мочу, пот, блевотину. Сколько раз я просил у них обходиться без этой розовой отдушки, но, видимо, их система просто не предусматривает возможности отказаться от такого подарка судьбы. Поэтому на службу я являюсь всегда, благоухая как педик. Хорошо, Даниэль стирается в такой же прачечной, так что аромат у него соответствующий, а насчет Даниэля никто из наших шутить не станет.

Вливаюсь в тысячеголовое человеческое стадо, которое медленно течет к транспортному хабу. Люди вползают в горлышко главного входа, набиваются в распределитель и толкутся там, пока не отыщут свой гейт – и там только, отстояв очередь на посадку, наконец рассаживаются по вагонам скоростных туб, и разлетаются кто куда. Давка кошмарная. Конструкция продумана великолепно: архитекторы явно вдохновлялись образом мясорубки. Мне с моей любовью к толпе и томящимися в неволе рыбками – сейчас самое оно, что окончательно слететь с винта.

Какой у меня гейт? Какая это туба? Какое направление?

Нужен звонок другу.

– Даниэль! – говорю я коммуникатору.

Молчание. Раз, два, три…

– Какого?! – сипит перекошенная рожа на экране. – Четыре ночи!

– Ты проспал?! – сиплю я в ответ. – Посмотри на комм! Вызов!

– Какой еще, к едреной матери, вызов?!

– Башня «Гиперборея»! Срочно!

– Погоди… – он сосредоточенно сопит, отматывая полученные сообщения. – Это во сколько тебе пришло?

– Пятнадцать минут назад!