Будущее
Шрифт:
А я не прогоняю его. Загипнотизированный, я смотрю Танатосу в лицо. Даже когда сам работаешь у смерти разносчиком, лично со своим работодателем встречаешься нечасто. Наверное, проходит всего несколько секунд, но в тени мертвеца время замерзает, загустевает.
– - Что делать? – лепечет Франсуа; он все еще тут, хотя из оливкового и превратился в серого.
Я-то не имею права тушеваться перед ней. Нас ведь учили с ней обращаться.
Подплываю к телу, изучаю. Блондин, полноватый,
Внезапно я понимаю, что знаю, как действовать – из учебных материалов, из интернатской практики. Утопленников еще минут через десять, а иногда и через полчаса можно вытащить с того света. Искусственное дыхание, непрямой массаж сердца. Черт, а я думал, что давно забыл эти слова за ненадобностью!
Я обнимаю его и волоку к краю чаши – там есть выступ-скамья. Он не хочет сидеть на воздухе, просится обратно под воду, так и норовит слезть с сиденья. Франсуа остолбенело уставился на меня.
Так… Легкие у него сейчас наполнены водой, верно? Моя задача – освободить их. Заместить ее воздухом. Потом попытаться запустить сердце и снова сделать искусственное дыхание. И снова сердце. И не останавливаться, пока не получится. Должно получиться, хоть я никогда этого и не делал.
Я склоняюсь над утопленником. Губы у него синие, глаза плачут морской водой, соленой, как настоящие слезы. Он смотрит мимо меня, в небо.
Черт! Трудно будет приложиться к его рту. Надо бы его очеловечить. Дать ему имя, что ли. Пусть будет Фред; с Фредом делать это веселей, чем с неопознанным трупом мужчины.
Набираю полную грудь, накрываю ртом его губы. Они холодные, но не такие холодные, как я думал.
– Ты что делаешь?! – в голосе серого Франсуа – ужас и омерзение. – Рехнулся?!
Я начинаю дуть – и тут его челюсть отпадает, и прямо мне в рот вываливается его язык – вялая мясистая тряпка – касаясь моего языка. Похоже на поцелуй.
Я отдергиваюсь от утопленника, забыв его имя, не понимая еще, что случилось – а когда понимаю, меня чуть не выворачивает.
– Я охрану вызову!
Еле отдышавшись, смотрю на него, потом на Франсуа, который теперь приобрел зеленоватый оттенок – наверное, отражая своей ухоженной кожей свечение чаши.
– Фред, – говорю я трупу. – Я вообще-то для тебя стараюсь, так что давай, брат, без этой херни.
Размахиваюсь и, как молотом, бью его по грудной клетке – там, где, по моей информации, должно находиться его сердце.
– Тебя в психушку надо! – орет на меня дискобол.
Фред опять поехал на дно. Если он продолжит в том же духе, я его не откачаю. Я оборачиваюсь к Франсуа.
– Иди сюда!
– Я?
– Живо! Приподними его, так чтобы лицо было над водой!
– Что?!
– Я говорю, приподними его! Вот тут, подхвати его вот тут!
– Я не буду к нему прикасаться! Он мертвый!
– Послушай меня, дебил! Его еще можно спасти! Я пытаюсь его реанимировать!
– Я не буду!
– Будешь, гад! Это приказ!
– Помогите!
Он рыбкой бросается в трубу, и я остаюсь с Фредом один на
один. Пересиливаю себя, прижимаю свой рот к его рту, съеживаю язык – вдыхаю!Отнимаю губы, размахиваюсь – луплю его по сочленению ребер. И снова вдуваю в него воздух.
Удар! Выдох! Удар! Выдох! Удар!
Как узнать, что я все делаю правильно? Как узнать, что у меня еще есть шанс? Как узнать, сколько времени он провел с легкими, полными воды?
Выдох!
Как узнать, спряталось ли его сознание в каком-то дальнем закутке отрезанного от кислорода мозга, будто в крепости, осажденной прибывающим морем, и беззвучно кричит мне «Я тут!», или он уже давно сдох, и я воюю с куском мяса?
Удар!
Выдох!
Подтягиваю его, подкладываю ему руку под голову, чтобы вода не заливалась обратно.
– Хватит ерзать! Хватит, сука, ерзать!
Удар! Выдох!
Он должен ожить!
– Дыши давай!
Фред не хочет жить. Но чем дольше он не просыпается, тем больше я завожусь, тем отчаянней молочу его по сердцу, тем яростней вдыхаю в него свой воздух. Не хочу признаться себе, что не могу его спасти.
Удар!
Как быть уверенным, что я все делаю правильно?
Выдох!
Он не движется. Не моргает, не откашливается, не блюет водой, не глядит на меня ошарашенно, не выслушивает недоверчиво мои объяснения, не благодарит за спасение. Наверное, я сломал ему все ребра, порвал легкие, но он все равно ничего не чувствует.
– Давай так… Давай договоримся…
Последний удар! Последний вдох!
Чудо!
Ну! Чудо?!
Он чуть колышется… Нет. Опять просится в воду.
Я опускаю руки.
Фред смотрит вверх. Мне бы хотелось сказать ему, что его душа сейчас где-то там, на небе, где блуждает его взгляд. Так говорили о покойниках тысячу лет назад. Но я не хочу ему врать: душой Фред, как и все мы, не пользовался, да и небо над его болтающейся головой – все равно нарисованное.
– Слабак, – говорю я ему вместо этого. – Слабак!
Удар! Удар!Удар!!!- Отойдите от него, – произносит у меня за спиной строгий голос. – Он умер.
ОТРЫВОК 5 - Трущобы
Цитадель Европа похожа на фантастический ливневый лес: башни словно стволы циклопических деревьев больше километра в обхвате и по несколько – в высоту, транспортные рукава и переходы перекинуты между ними как лианы. Башни вздымаются над долиной Рейна и над долинами Луары, они выросли в Каталонии и в Силезии.То, что прежде было Барселоной, Марселем, Гамбургом, Краковом, Миланом – сейчас единая страна, единый город, закрытый мир. Сбылась вековая мечта, и Европа по-настоящему едина – ее всю можно проскочить через транспортные рукава и туннели, подвешенные на стоэтажной высоте – не достающие этим титанам и до колена.
Непосвященному этот великий лес может показаться суровым и сумеречным: редкие здания имеют окна, трубы коммуникаций вынесены наружу и оплетают стволы башен снаружи как вьюнки-паразиты. Сокровенное – внутри. Вырастая на месте старой Европы, современная почти не разрушала ее: средневековые соборы, старинные дворцы, парижские улочки с их арт-нуво, стеклянный купол берлинского Рейхстага – все оказалось забрано внутрь возводимых гигантов, стало частью интерьеров нижних уровней; кое-что пришлось снести – чтобы установить опоры и поставить стены, но без перепланировки нового мира не построить.