Был ли Гитлер диктатором?

Но кто же создал первый и до сегодняшнего дня самый значительный из всех интернационалов? Интернационал пролетариата? Карл Маркс! Он был человеком, который хотел захватить мир. Причем вовсе не для одного народа или для всех народов — а лишь и подчеркнуто только для пролетариата, за счет всех других. Он сам писал, что он, если необходимо, готов уничтожить всю буржуазию! И в великой русской революции его последователи именно так и действовали — они убили миллионы! Почему тогда историки и политики почти всех стран отказались публично назвать Карла Маркса диктатором? Не является ли интернационал пролетариата до сих пор самым сильным продвижением к всемирной диктатуре?

Великая революция во время Первой мировой войны в России исходила в первую очередь не от русских, так же как восстания марксистов в Германии в двадцатых годах в первую очередь исходили не от немцев, восстания в Австрии — не от австрийцев, революция в Венгрии — не от венгров, революция в Испании — не от испанцев и в Италии — не от итальянцев: они все вместе стоили Европе несколько миллионов погибших. Целью всюду было одно и то же: диктатура пролетариата! Где им только было возможно применить самое жестокое насилие — неважно, в каких странах, — там они действовали как диктаторы: Троцкий, Адлер, Люксембург, Либкнехт, Радек и т. д., но раньше их всех — Карл Маркс!

Не будем забывать, что во дворе дворца Резиденцшлосс в Мюнхене в 1919 году по распоряжению еврея Эйснера были без всякого судебного приговора расстреляны примерно 300 заложников — в значительной степени заслуженных фронтовиков. Не забудем, что восстания Розы Люксембург и Карла Либкнехта в Берлине, Ганновере и Гамбурге, в Саксонии, Гессене и в Рурской области вместе стоили гораздо больше, чем 50 000 жизней, что затеянное ради диктатуры пролетариата и вначале в наивысшей степени угрожающее самому существованию Испании восстание в 1936 году стоило испанскому народу более миллиона жизней.

Тогда на стороне Красного интернационала принимали участие среди прочих также Тольятти, Хемингуэй, Вилли Брандт и многие другие ключевые марксисты из самых различных стран, из которых некоторые даже сегодня политически очень активны в Германии. Кровавую резню почти никогда не устраивали люди из самой данной страны ради диктаторского правления, но вместо них это делали иностранцы, так сказать, узаконенные "интернационалом пролетариата", который в крайнем случае, согласно учению Карла Маркса, планировал уничтожение буржуазии.

Кто решится оспаривать, что идея диктатуры пролетариата вызвала во всем мире бесчисленные, порой очень кровавые революции и создала многочисленные диктатуры. К ним нужно причислить и те революции, которые вызвали естественное противодействие и соответствующие контрреволюции.

В этой связи нужно понимать и обе мировые войны. В обоих случаях речь шла о провоцировании марксистской мировой революции и о соответствующих реакциях. Неудивительно, что враждебная пропаганда и клевета начались не во времена Гитлера и его подъема, а уже времена императора Вильгельма II. Из этого мы можем сделать вывод, что ложь направлялась в первую очередь не лично против императора или Гитлера, а против Германской империи и немецкого народа. Если бы это было не так, то огромные издержки антинемецкой клеветы были бы с точки зрения противников абсолютно бессмысленны и непонятны сегодня, через 32 года после конца Гитлера.

У диктатуры пролетариата по природе вещей и виду людей — за и против — не было, по мнению ведущих марксистов, большего врага, чем империя немцев. Поэтому диктатуре пролетариата не оставалось ничего другого, кроме как разрушить эту империю, убрать ее навсегда, по меньшей мере, понизив ее статус до третьесортного бессильного государства.

Марксизм не может считаться ни демократическим, ни даже социалистическим движением — он провозглашается Марксом и всеми его самыми верными сторонниками в очень характерной манере как диктатура пролетариата, и снова и снова прославляется именно в соответствии с этим. Но революция, которая борется исключительно только за определенную часть народа и стремится при этом искоренить, насколько это возможно, другие части этого народа, такая революция — это наихудший враг народной общности, т. е. поистине социалистической общности. Кто называет такую революцию "социалистической" или "демократической", тот обманывает собственный народ!

Констатировать это очень важно, так как марксисты как раз вследствие этого завоевали свои ведущие позиции. Со своей Годесбергской программой они, сверх того, еще получили и голоса из "буржуазного" лагеря, а именно от тех, кто все еще инстинктивно помнил о настоящем социализме, кто относится к естественной целостности народа.

Если Гитлер хотел спасти немецкий народ и империю от отчаянного положения двадцатых годов, он должен был найти путь, по которому мог идти каждый немец. Он должен был создать партию, в которой все немцы без различия могли бы чувствовать себя хорошо, именно только как немцы. Такая партия не могла прийти к власти с помощью кровавых конфликтов. С кровавыми жертвами можно добиться победы, но не сотворить общность. С кровавыми жертвами можно нагонять ужас, но нельзя добиться настоящего товарищества: союз — еще возможно, но общность, целостность — никогда. Это Гитлер ясно видел с самого начала, а также всегда заявлял об этом снова и снова.

Из этого очень логично получался жертвенный ход у мюнхенского "Фельдхеррнхалле", когда его партия не отвечала на огонь полиции. Гитлер, Гесс, Геринг и генерал Людендорф маршировали прямо и без остановок навстречу залпам. Четырнадцать человек погибли, и было много раненых — среди них также и Геринг. Этот марш тогда — при символическом рассмотрении — имел очень большое значение для революции. Позиция Гитлера и его людей в те минуты оставалась примером для более поздних миллионов, которые не могли позволить спровоцировать себя. Способность не дать себя спровоцировать укрепляет дисциплину и веру. Одно обуславливает другое. Ничто другое не может создать такого хорошего товарищества. Ничто другое не производит такого сильного впечатления на противника. Многие из бывших противников подтвердили мне это после войны в лагере.

В 1932 году я был только простым штурмовиком. Я со своей женой проезжал через Хангелар под Бонном, когда тогдашний районный руководитель КПГ из своего дома выстрелил в меня. Пуля попала в дверь рядом со мной, точно на две ширины ладони под моей головой. Я отказался от уголовного преследования, и Гитлер поблагодарил меня за это.

К Рождеству 1933 года доктор Геббельс в самом красном районе Большого Берлина вдоль одной из главных улиц в коммунистическом квартале распорядился установить огромный стол с подарками. Национал-социалистические и коммунистические семьи одаривались вместе. Во время этого очень трогательного часа появился один из ведущих коммунистов. Его только что выпустили из тюрьмы, хотя у него на совести было немало злых актов насилия. Я видел, как он пришел, потому что его прямо из тюрьмы привезли к столу с подарками. Там он увидел свою семью в кругу его старых приятелей — в то же время, однако, и его самого большого противника, доктора Геббельса, и его людей. Эти минуты еще сегодня принадлежат к самым прекрасным моментам моей жизни.

"Не могло быть прекраснее этого Рождества", — говорил Геббельс, и он был прав. Впрочем, как раз русские в 1946 году на Нюрнбергском трибунале позаботились о том, чтобы СА в целом были оправданы, т. е. не причислялись к так называемым "преступным организациям".

Где был еще когда-нибудь 70-миллионный народ с высокоразвитой цивилизацией и великой культурой, который при выборах отдал бы 98 % своих голосов одному человеку? Нигде! "Для меня больше нет противников в этом народе", — говорил Адольф Гитлер в моем присутствии, когда его спросили, знает ли он те 2 %.

Во время Берлинской Олимпиады 1936 года я был свидетелем того, как Гитлер сказал, что нужно попытаться, как бы печально это ни было, немного притормозить вручение медалей немецким спортсменам — иначе это постепенно стало бы неудобным по отношению к иностранным гостям.

Это человек действительно не был диктатором, но клеветники всегда пытались представить его таким. А люди таковы, что они скорее поверят во зло, чем в добро, в лживое, чем в правдивое, — прежде всего тогда, когда они предполагают извлечь этим путем как можно больше пользы для себя, что в длительной перспективе тем не менее всегда оказывается заблуждением.