Центр роста

О’Шипки поставил тарелку на стол.

–  Когда-нибудь вы доиграетесь, Трикстер. Попомните слова человека, который на неприятностях собаку съел. Поверьте, расплата гораздо ближе, чем вам хотелось бы. Не думайте, что я забуду про вашу пакостную выходку с морсом.

–  Пфф!
– Трикстер взмахнул салфеткой.
– Какие достойные лица. Джентльмены, прошу внимания! Дамы, уймитесь! У меня есть тост.

Он взял со стола фужер и вилку, постучал по стеклу и громко произнес:

–  Достойное собрание! Бодатель сего, - он приставил себе к черепу рожки, приготовленные из членистых пальцев, - бодатель всего, - поправился он, - молит вас поддержать меня в желании устроить маленький фокус. Среди нас находится человек, полный черных мыслей и злобных замыслов. Господа близнецы! Отвлекитесь на минуточку от высокого. Шабаш, говорю вам! Эй, Цалокупин! Космическое яйцо Айн-Соф попало в дверной засов! Помолчите секунду. Итак, уважаемые, прежде чем я разоблачу эту темную личность, позвольте мне поднять тост за нашего директора. Его отеческая забота сделала, казалось бы, невозможное: она увела мои беспорядочные мысли от дурашливых каверз и мелочного юмора. Я просто чувствую, как мой разум вскипает и обращается к логике - со всей прежней энергией, в коей, я полагаю, никто из присутствующих не имел оснований усомниться. Господин Ядрошников!

– Трикстер повернулся к директору.
– Спасибо вам за искусно подобранное общество. Теперь-то я знаю наверняка!

Директор, приняв озабоченный вид, неохотно поклонился.

–  О чем вы толкуете, милый Трикстер? Что вы такое знаете? И причем тут наше общество?

О’Шипки напрягся и украдкой проследил за реакцией остальных. Все, кроме Пирогова, который то ел, то терзал, не решаясь пойти, ладью, с неподдельным интересом внимали оратору.

–  О чем?
– рассмеялся Трикстер.
– О том, господин директор! О том, что я-то знаю, кто здесь кто! Пьем, джентльмены и дамы!

Близнецы чокнулись; заинтригованные Мамми, Анита и Шаттен приветственно отсалютовали своими бокалами; Ядрошников, не сводя с говорившего глаз, уже отхлебывал; Ахилл взял стакан и, памятуя об Аромате, подлил ему крюшона в чайную чашку. О’Шипки решил не поддерживать тост и молча ждал продолжения.

Трикстер опрокинул фужер. Его белое лицо внезапно побагровело, как если бы он выпил не шампанского, но краски. Фужер выпал из костлявой руки и со звоном разбился. Трикстер вцепился в душный бант, но распустил его только наполовину; не доделав дела, он рухнул на пол прямо под ноги окаменевшему О’Шипки. Все еще только начинали догадываться, но сотруднику Агентства Неприятностей было ясно с первого взгляда, что Трикстер мертв.

Глава одиннадцатая, в которой бледнеет Ахилл

Трапезная вздохнула мучительным вздохом. От грез очнулся даже Пирогов, который теперь перетаптывался, сумрачно смотрел сквозь шерсть и что-то, казалось, порывался сказать. Свеча, стоявшая ближе других к Трикстеру, встрепенулась и погасла; поплыл дымок, мешаясь с невидимой и тоже отлетающей душой.

–  Не приближайтесь!
– рявкнул О’Шипки.

–  Но ему надо распутать бант, он задохнется, - пролепетала Анита.

–  Нет. Он уже задохнулся. Отойдите в сторону, вы мне застите свет.

–  Зачем вам свет, вы же нюхаете, - заметил Ахилл.

–  Как же мне не нюхать, если пахнет миндалем, - О’Шипки уже поднимался с коленей, отряхиваясь.

–  Пропустите меня, - приказала Мамми и выступила вперед.
– Мне знаком этот запах.

–  Откуда, позвольте спросить?
– пробормотал Шаттен, с опаской отодвигаясь.

Тем временем Мамми присела на корточки, принюхалась и встала, оправляя юбку.

–  Мистер прав, - согласилась она.
– Ошибиться трудно.

О’Шипки расправил на ладони носовой платок и взял им за ножку недавний фужер.

–  Вы можете понюхать и здесь, если угодно. Все тот же Аромат, - в последнем, намеренно подчеркнутом слове, таился смертельный яд.

–  Я не понимаю, - каркнул Ядрошников, который до сих пор безмолвствовал и постепенно приходил в себя после сильного потрясения.
– Он что же, мертв?

О’Шипки отвесил ему поклон:

–  С вашего позволения. Не возникает ли у вас желания пересмотреть ваши взгляды насчет метафорической природы кровавых дел?

И он победно умолк, потому что длинная фраза лишила его кислородных резервов.

В ту же секунду Цалокупин запрокинул голову и закатил глаза, падая в обморок, что оказалось серьезным испытанием для его брата. Анита, отвлекшись от созерцания трупа, поспешно подставила им стул. Перепуганный Холокусов взялся делать Цалокупину искусственное дыхание, дыша рот в рот.

–  Подложите салфетку, - шепотом подсказала Мамми.
– Мало ли, вдруг у него зараза какая.

Растревоженный Пирогов кряхтел, не находя в себе силы выступить с заявлением.

–  Утешься, брат, - Ахилл приобнял его за полотняные плечи.
– Ты видел лики смерти, ты знаешь. Гони от себя печаль, мы еще разыграем не один эндшпиль.

И тот, бесконечно доверяя своему вечному противнику и столь же неизменному партнеру, притих и вернулся к партии.

О’Шипки пристально посмотрел на Ахилла.

–  Что это у вас в руке?

Тот уставился на свой стакан:

–  Если не ошибаюсь, джин. А в чем дело?

О’Шипки не успел ответить, вмешался Шаттен:

–  Дамы и господа, я предлагаю немедленно удалиться из этого скорбного зала. Давайте оставим здесь все, как есть, и ничего не будем трогать до прибытия полиции.

–  Полиция!
– нервно воскликнул Ядрошников, багровея.
– Она не прибудет, мистер Шаттен! Вы, кажется, забыли, что мы оказались заложниками стихии.

–  Не век же нам быть заложниками, - ответил Шаттен с неожиданным хладнокровием.
– Рано или поздно сообщение восстановится, и силы правопорядка доберутся до острова.

–  Мистер Шаттен тоже прав, - подала голос Мамми, имевшая вид еще более строгий, чем обычно.
– Это наш долг. Нам нельзя прикасаться ни к телу, ни к рюмке - ни к чему.

–  Дорогая Мамми, - раздраженно запыхтел директор.
– Помощи может не быть ни завтра, ни через неделю, ни даже через месяц. Вы не знаете здешних штормов. Что вы под этим разумеете: «не прикасаться к телу»? Уж к телу-то нам хочешь, не хочешь, а придется прикоснуться! Вы представляете, во что превратится мистер Трикстер через месяц, если останется здесь? И где нам кушать? Нет, его обязательно надо положить в специальный холодильник.

Почти все присутствующие содрогнулись, узнав о существовании специального холодильника. Директор между тем полез себе в одежду и вынул пузырек с каким-то снадобьем.

–  Цалокупин! Как вы себя чувствуете?

–  Я Холокусов, - поправил его Холокусов, обнимавший обмякшего брата.
– Ему очень плохо, господин директор. Он в шоке.

–  Возьмите вот это, и пусть он вдохнет.

–  Минуточку, - О’Шипки отреагировал молниеносно и выхватил у Ядрошникова пузырек.
– Позвольте полюбопытствовать, что в нем?

–  В нем? Нашатырный спирт, - опешил директор, не понимая. Но тут же начал понимать и сразу побагровел еще сильнее: - Вы… вы намекаете… вы позволили себе предположить…

–  Господин директор, поверьте, что у меня нет другого выхода, я должен быть начеку, - объяснил О’Шипки, стараясь быть предельно любезным.
– Это не самоубийство. Старина Трикстер был не из тех, кто стал бы сводить счеты с жизнью таким вот образом.

И он дернул ногой, метя в труп.

–  Правильно, - серьезно согласилась Анита.
– Я не буду распутывать бант. Пусть распутывает полиция.