Часть
Шрифт:
– Ты ахуел, крыса! Щас придем, мы с тобой поговорим.
Дошли. Строй разъебался, Бирюков подходит ко мне.
– Ты же приговорен уже, знаешь ведь?
– Это ты приговорен. Когда-нибудь они уедут и мы вернемся с тобой к этому разговору и от меня ты не откупишься никакими бабками, что за твою жирную жопу надоила твоя мама.
– Ах ты мою маму трогаешь!!!-визжит Бирюков и идёт на сближение, но не бьёт.
Я не дёргаюсь, лишь устало на него смотрю.
–
Шли дни.
Те, кто хотели получить лояльность со стороны южных и старшего призыва, начали активно при них пытаться меня щемить.
Сеня – быдловатый чел, моего призыва, активно используя феню, вечно при Джамбекове, начинал пиздеть о том, что в его кругах на гражданке с такими как я делали.
Сорокин, явно, пытаясь услужить «власти», прилюдно пнул мне как-то под зад и что-то сказал про крысу. Вкладываюсь как могу и ебашу ему в голову двойку.
Удар левой залетает в зубы (шрам на пальце от этого удара останется на всю жизнь у меня). Чувствую хруст. Сорока падает на «взлётку» и с ревом выплевывает кровь с зубами.
Пинаю его, но тут же падаю рядом. Нога взорвалась от боли.
На меня не нападают, никто впрягаться за «подлизу» не считает нужным. Лишь Алиев, ставший свидетелем этого, странно на меня посмотрел и пошел дальше по коридору.
Подходит мл. сержант Г.
– Ты должен денег нам за украденный телефон.
– Мы оба знаем, что я его не крал, к тому же телефон не твой, а Тихонова.
– Да, но свой поступок ты должен искупить перед всеми и должен нам денег. С тебя солдат, тысячу. Каждую неделю. Очень жаль, что ты так низко пал.
– Боюсь, придется вам обращаться к судебным приставам.
Мл. сержант Г вспыхивает, что я вижу первый раз:
– Ты чё ахуел? Ты совсем ебанутый?! Тебе пиздец, выродок. Все! Заебал ты нас. Мы тебя узкоглазым продаём или чёрным. За бутылку водки. Сегодня же! Готовь жопу, выродок!!! Я тебе давал миллион шансов, чтобы до этого не дошло!!!
Он уходит куда-то, а я просто сажусь на пол.
По спине бегут мурашки от ужаса.
Тем временем мне становилось все тяжелее, а вскоре нога перестала влезать в берцы.
Я все легче зашнуровывал ботинок, пока не дошло до того, что я начал шнурки просовывать не в каждый ряд, а через.
Ходить нормально больше не получалось.
В день разговора с мл. сержантом Г, буквально чуть позже мы идём в столовую.
Я шагаю не в ногу, т.к. не могу.
На строй орёт лейтенант, который по пьяни не может понять, с кого начинается косяк.
Сзади кто-то пинает меня по стопам, я охаю и падаю, тыкаясь еблом в чью-то спину.
– Стоять, суки! – орёт летёха, который явно давно не дрочил.
Он идёт ко мне.
– Ты что боец, тихий час поймал? Встань!
– Не могу, у меня нога…
–
А у меня хер не стоит, потому что вместо баб я ваши уродливые орочьи ёбла вижу!Я уже не думаю о ноге. Меня продали. Мне ночью пиздец…
– Ну, тварищ лейтенант, у кого-то же здесь встает на мужиков,-смотрю на одного узкоглазого, стоящего рядом.
– Так и вы попробуйте…
Мимо проходят роты на обед и все глазеют, как лейтенант меня пинает. Бьёт слабо и неумело, пару раз чуть сам не ёбнулся.
– Лейтенант нахуй! – раздаётся грозный голос рядом.
Летёха застывает.
Это майор Р. с нашей роты.
Не пьющий, не бьющий срочников, майор, который, заступая дежурным нам в роту, каждый час заходит ночью в кубрик, чтобы проверить-не избивают ли молодых ребят.
– Лейтенант, ты в каком виде? – смотрит он жестко на офицера.
– Тварищ, майор, рядовой хамит, нарушает дисц…
– Я спрашиваю, в каком, ты виде, лейтенант?-громче повторил майор Р.
– Ты-русский офицер и должен подавать пример солдатам. Ты пьяный, не уравновешенный, злой и слабый. Что бы он не сделал, это твоё упущение, что нет дисциплины. А нет её, потому что такого офицера как ты никто слушать не будет.
– Я.. эм… винов…
– Вставай, сынок.-говорит майор мне.
– Не могу, товарищ майор. Нога…
– Что с ногой? Покажи.
Снимаю берцы, показываю красную сухую стопу, опухшую настолько, что мизинец и безымянный почти исчезли.
– Ведите его обратно, вызывайте санчасть. Лейтенант, из-за вас, мальчишка мог лишиться ноги. Обратно в роту его и в санчасть, быстро!
Хороший он мужик был. Не раз впрягался за молодых и русских. Всегда трезвый. Настоящий офицер. Потом, через полгода его перевели в другую часть.
Стою возле тумбочки дневального, прислонившись к стене.
Жду типа из санчасти полка.
– Лишь бы не в санчасть, а в госпиталь. – говорит Чепчик, что заступил дневальным.
– А чё?
– Там хуже, чем здесь. Три палаты по десять коек, семь из которых заняты «китайцами» и «кабардой». Кто из младшего призыва из русских попадает туда, попадают в рабство. Порой и сексуальное. Там двух пацанов со второй роты выебли, суки. Они же так Смирнова и довели, что-то с ним сделали, что он по «восьмёрке» съехал.
Меня как током ударило. Я совсем забыл о Смирнове. Он же тоже тогда махался со мной…
– Смирнов? Съехал? Через дурку?
– А ты, блять, не знал? Он после того махача был так урыт ночью, что попал в санчасть, там с ним что-то сделали, что его оттуда через дурку и повезли комиссоваться. Короче, молись, чтобы не в санчасть. В нашем госпитале тоже чертей полно, но там хотя бы дежурные офицеры есть… И медсёстры. А в санчасть лучше не ложиться.
Дверь открывается, заходит Рыжий-заведующий санчасти, – тряпка, молодой контрактник, который по первому требованию даёт отпуска в санчасть всем нерусям, кто потребует.