Чайковский

–  Платье мое, дя­дюш­ка; а ко­ня, греш­ный че­ло­век, ук­рал. Не сер­дись…

–  Вот еще! Кто не крал че­го-ни­будь на ве­ку… Пе­ре­ез­жая Днепр, Касьян ду­мал: чем больше жи­ву, тем больше уверя­юсь, что глу­пее ба­бы нет ни­че­го на све­те. Как мож­но пол­ковницкой доч­ке вре­заться в та­ко­го мальчиш­ку, в школя­ра? Был бы че­ло­век, здо­ро­вая, де­бе­лая ду­ша - ку­да бы ни шло, а то бог зна­ет что! Из­вест­но, ба­ба!..

–  Что ты вор­чишь, дя­дюш­ка?

–  А так, вспом­нил баб…

–  Да и рас­сер­дил­ся?

–  Да и рас­сер­дил­ся.

–  Отчего?

–  Не всем рас­ска­зы­вать! Сос­та­рил­ся, прис­мот­рел­ся, жи­ву дол­го на све­те - уми­рать по­ра!

Х

Во вре­ме­на За­по­рожья Ве­ли­кий Луг [7] был по­крыт дре­му­чим ле­сом, из это­го ле­са ка­за­ки стро­или большие од­но­мач­то­вые греб­ные лод­ки, вме­щав­шие в се­бе до сот­ни че­ло­век, и, к удив­ле­нию мо­ре­ход­цев, бе­зо­пас­но пе­реп­лы­ва­ли на них Чер­ное мо­ре, яв­ля­лись неж­дан­но да­же в Ма­лой Азии, гра­би­ли, ра­зо­ря­ли го­ро­да и бе­зо­пас­но возв­ра­ща­лись в Сечь. Эти лод­ки бы­ли уз­ки, длин­ны, лег­ки на хо­ду и на­зы­ва­лись чай­ка­ми, ве­ро­ят­но, по сво­ей быстро­те и по­то­му что по на­руж­ным кра­ям с обе­их сто­рон они бы­ли об­ши­ты смо­ле­ным трост­ни­ко­вым фа­шин­ни­ком, ко­торый да­вал им вид пти­цы с сло­женньши крыльями и пре­пятст­во­вал лод­ке то­нуть, хо­тя бы она и на­пол­ни­лась во­дою.

7

– бо­ло­тис­тые ост­ро­ва и низ­мен­ные мес­та днеп­ровс­ко­го бе­ре­га

Свежий юж­ный ве­тер быст­ро гнал по Чер­но­му мо­рю нес­колько сот ка­зачьих ча­ек; впе­ре­ди всех вы­ре­зы­ва­лась лод­ка ата­ма­на, с не­большим крес­ти­ком на мач­те. Ве­тер дул ров­ный, ок­руг­ляя тя­же­лые па­ру­са из ци­но­вок, кое-где зап­ла­тан­ных бар­ха­том и ту­рец­ки­ми ша­ля­ми. Ка­за­ки, под­няв вес­ла, от­ды­ха­ли, ку­ри­ли труб­ки. Бы­ло жар­ко; по­лу­ден­ное солн­це жгло, ве­тер ды­шал зно­ем, буд­то из рас­ка­лен­ной пе­чи. Ко­ше­вой и нес­колько че­ло­век ку­рен­ных, рас­стег­нув во­рот­ни­ки ру­ба­шек, по­луд­ре­ма­ли, прис­лу­ши­ва­ясь к одно­образному ро­по­ту и плес­ку морс­кой вол­ны; войсков­ой пи­сарь, ле­жа, пе­ре­лис­ты­вал ка­кую-то цер­ков­ную кни­гу; корм­чий, ста­рый ка­зак, си­дел на кор­ме, под­жав но­ги и не спус­кая глаз с пе­нис­той струи, бе­жав­шей за кор­мою, пел за­уныв­ную пес­ню:

Где ты хо­дишь, где ты бро­дишь, Казацкая до­ля? Придавила ка­за­ченька Горькая не­во­ля! О ох! Ох, о-хо! Горькая не­во­ля! Нет ни пле­ме­ни, ни ро­ду; Тяжко жить на све­те: Ну, хоть прос­то с мос­ту в во­ду. Доля моя, где ты? О ох! Ох, о-хо! Доля моя, где ты? Отозвалась моя до­ля По тот бок Ли­ма­на: "Терпи, ка­зак, я лас­каю Богатого иана" О ох! Ох, о-хо! Богатого па­на

Вдруг лод­ка дрог­ну­ла, нак­ре­ни­лась, па­рус зап­лес­кал по во­де, под­нял­ся, встре­пе­нул­ся, буд­то жи­вое су­щест­во, и об­рыз­гал всю лод­ку.

–  Ого!
– ска­зал ко­ше­вой, быст­ро вска­ки­вая на но­ги.
– До­лой па­рус! Спус­кай мач­ты!

В ми­ну­ту упал па­рус, и мач­та ти­хе лег­ла в дли­ну ата­манской чай­ки; дру­гие сде­ла­ли то же. Греб­цы при­ня­лись за вес­ла. На кор­ме ста­рый ка­зак си­дел по-преж­не­му спо­койно, не­под­виж­но и на­пе­вал:

Доля моя, где ты?

–  Вишь, как ра­зыг­ра­лась по­го­да, - зак­ри­чал ко­ше­вой, - мо­ло­дец­кая по­го­да, по­теш­ная по­го­да! А ты, ста­рый хрен, тя­нешь бабс­кую пес­ню; нак­ли­ка­ешь бе­ду на свою го­ло­ву, что ли? Ну-те, хлоп­цы, хо­ром, да по­ве­се­лее!
– и ра­бо­тать луч­ше с пес­ня­ми.
– Греб­цы пе­рег­ля­ну­лись, при­лег­ли на ве­сла и за­пе­ли в такт:

С по­ни­зовья ве­тер ве­ет, Повевает; Ветер ло­доч­ки ле­ле­ет И ка­ча­ет. Гей, хлоп­цы, жи­во, жи­во! В Се­чи вод­ка, в Се­чи пи­во… Будем от­ды­хать, Будем от­ды­хать. Дружно в вес­ла! Чай­кой чай­ку Обгоняйте! Про Под­ко­ву, На­ли­вай­ку Запевайте. Гей, хлоп­цы, пой­те пес­ни, Словно пти­цы в под­не­бесье Вольные по­ют, Вольные по­ют!

Казалось, лод­ки пош­ли на вес­лах еще быст­рее; они буд­то по­ни­ма­ли пес­ню, нес­лись, как пти­цы, сме­ло пря­да­ли по вол­нам. А ве­тер все креп­чал; сильнее и сильнее колыха­лись вол­ны, круп­нее и круп­нее на­ка­ты­ва­лись ва­лы, сши­бали, раз­би­ва­лись друг о дру­га, об­да­вая мо­ре­ход­цев брыз­гами и пе­ною. Чер­ное мо­ре, всег­да го­то­вое по­шу­меть, ра­зыгралось не на шут­ку. Оно ки­пе­ло, сто­на­ло, кло­ко­та­ло; над во­дою под­нял­ся ту­ман от мел­ких брызг; на не­бе не бы­ло ни об­лач­ка, солн­це шло по не­бу, стран­ное, зло­ве­щее, без лу­чей, буд­то крас­ный шар. Ка­зачью фло­ти­лию разме­тало в раз­ные сто­ро­ны; чай­ки по­те­ря­ли друг дру­га из ви­ду.

На ата­манс­кой чай­ке греб­цы вы­би­лись из сил, по­ло­жи­ли вес­ла; ее ка­ча­ло, бро­са­ло по вол­нам, как мя­чик; стар­ши­ны и ка­за­ки соб­ра­лись вок­руг ко­ше­во­го.

–  Чудная по­го­да, ко­ше­вой батьку!
– го­во­рил один курен­ной.
– Ви­ди­мое на­ка­за­ние бо­жее! Бы­ла бы ту­ча, бу­ря, гром, дождь, мол­ния и про­чее - оно бы ни­че­го; а то ду­ет, бог зна­ет от­ку­да и за­чем?.. Ви­ди­мое на­ка­за­ние!

–  Не при­ду­маю, чем прог­не­ви­ли бо­га, - от­ве­чал ко­ше­вой, - в цер­ковь мы хо­ди­ли, пос­ты дер­жим, возв­ра­ща­ем­ся с лы­царского под­ви­га: мно­го ист­ре­би­ли бу­сур­манс­ких го­лов, чтоб хрис­ти­анам бы­ло жить на све­те ши­ре. Крым дол­го нас не за­бу­дет!

–  Так; а за­чем же он ду­ет так страш­но, и че­го ему хочетс­я?

–  Я знаю, че­го ему хо­чет­ся, - пе­ре­бил корм­чий, - ему хо­чется греш­ной го­ло­вы; по­ка не ки­нем в мо­ре эту го­ло­ву, ве­тер не утих­нет. Пом­ню, дав­но, еще при Сте­па­не Ба­то­рии, бы­ло на нас та­кое по­пу­ще­ние; ки­ну­ли в во­ду греш­ни­ка - как сто баб про­шеп­та­ло: ра­зом утих­ло!

–  Что ж! Од­но­му не шту­ка уме­реть для сла­вы и доб­ра все­му то­ва­рист­ву, - зак­ри­ча­ли ка­за­ки, па­дая на ко­ле­ни, - слу­шай, ко­ше­вой батьку, на­шу ис­по­ведь; чьи гре­хи больше, то­го и ки­дай в мо­ре.

–  Погодите, - ска­зал вой­ско­вой пи­сарь Алек­сей-по­по­вич, - за­вя­жи­те мне, брат­цы, гла­за чер­ною ки­тай­кою, привесь­те к шее ка­мень и бро­сай­те в мо­ре. Я греш­ник: пусть я один по­гиб­ну за все слав­ное ка­зац­кое во­инст­во.

–  Как?
– за­го­во­ри­ли ко­ше­вой и ка­за­ки.
– Ты свя­тое пись­мо чи­та­ешь, на­род на­уча­ешь на доб­ро; не­уже­ли ты греш­нее нас?

–  Я луч­ше се­бя знаю, брат­цы-то­ва­ри­щи; тяж­ки мои гре­хи: я ушел из до­му, как вор, не прос­тил­ся с от­цовс­кою мо­гилою, бро­сил бес­по­мощ­ную ста­ру­ху ма­туш­ку… Слы­ши­те? Это не ве­тер во­ет: это она пла­чет о не­дос­той­ном сы­не!.. Не мо­ре кло­ко­чет - гре­мят ее прок­ля­тия на мою греш­ную го­лову. Не бу­ря по­ды­ма­ет тя­же­лые вол­ны - это вздо­хи мате­ри ко­леб­лют мо­ре!.. И ма­ло ли еще гре­хов на мне! Бе­рите, брат­цы, ка­мень и бро­сай­те ме­ня с ним.

Алексей-попович на­дел бе­лую ру­ба­ху, стал на ко­ле­ни и, раск­рыв цер­ков­ную кни­гу, на­чал мо­литься. А меж­ду тем ве­тер стал ути­хать. Ка­за­ки пе­рег­ля­ну­лись и зак­ри­ча­ли: "Чи­тай Алек­сей! Чи­тай! Твои мо­лит­вы спа­са­ют нас". Ско­ро ве­тер со­вер­шен­но стих; за­хо­дя­щее солн­це свет­ло и ра­достно гля­ну­ло па мо­ре; вол­ны улег­лись; чай­ки, как пти­цы, сле­те­лись со всех сто­рон по сиг­на­лу к лод­ке ко­ше­во­го и на ночь прис­та­ли от­дох­нуть к не­большо­му ост­ров­ку не­далеко от ли­ма­на. Сос­чи­та­ли лод­ки, лю­дей - и, к изумле­нию всех, не бы­ло ни­ка­кой по­те­ри. Тог­да с кри­ка­ми радо­сти под­ня­ли ка­за­ки на ру­ках Алек­сея, на­зы­вая его спаси­телем, а пос­ле ужи­на, за чар­кою вод­ки, тут же сло­жи­ли про пе­го пес­ню, ко­то­рая и до сих пор жи­вет в ус­тах укра­инских коб­за­рей и бан­ду­рис­тов: