Чайковский

На Чор­но­му мо­рi, на бi­ло­му кам­нi,

Ясненький со­кiл жа­лiб­но кви­лить, прок­ви­ляє, и проч.

Эта ду­ма да­же на­пе­ча­та­на меж­ду ук­ра­инс­ки­ми народны­ми­ пес­ня­ми, из­дан­ны­ми в 1834 го­ду Ми­ха­илом Максимо­вичем.

Я вам пе­ре­ве­ду ее, ес­ли хо­ти­те.

"На Чер­ном мо­ре, на бе­лом кам­не, яс­ный со­кол жа­лоб­но сто­нет. Сму­тен со­кол прис­тально смот­рит на Чер­ное мо­ре. Не доб­ро по­чи­на­ет­ся на мо­ре. На не­бе звез­ды по­туск­не­ли, пол­ме­ся­ца за­тя­ну­ло ту­ча­ми, а ни­зо­вый ве­тер бур­но шу­мит; а на мо­ре под­ни­ма­ют­ся суп­ро­тив­ные вол­ны, разбива­ют­ су­да ка­зачьи на три час­ти.

Одну часть по­нес­ли вол­ны в Агарс­кую зем­лю, дру­гую по­жрало ду­най­ское устье. А третья где?

– то­нет в Чер­ном мо­ре.

При третьей час­ти был и Гриц­ко Збо­ровс­кий, ата­ман за­порожский, он по суд­ну хо­дит и го­во­рит: "Кто-то меж на­ми, па­ны, ве­ли­кий греш­ник; не­да­ром злая по­го­да так нас го­нит, на­ле­га­ет на нас. Ис­по­ве­дуй­тесь, па­ны, милосердно­му ­бо­гу. Чер­но­му мо­рю да мне, ва­ше­му кошев­ому, и бро­сайтесь в мо­ре, не гу­би­те ка­зац­ко­го вой­ска".

Казаки это слы­ша­ли, но все мол­ча­ли; ник­то за со­бою не знал гре­ха.

Тогда отоз­вал­ся вой­ско­вой пи­сарь, ре­ест­ро­вый ка­зак Алек­сей-по­по­вич пи­ря­тинс­кий. "Хо­ро­шо вы, брат­цы, сде­лаете, ког­да возьме­те ме­ня, за­вя­же­те гла­за, при­це­пи­те к шее ка­мень и бро­си­те в мо­ре; пусть я один по­гиб­ну, а ка­зацкого вой­ска не до­пу­щу до бе­ды".

Услыша это, ка­за­ки ска­за­ли Алек­сею: "Ты свя­тое письмо в ру­ки бе­решь, чи­та­ешь, нас на доб­рые де­ла нас­тав­ля­ешь; как же ты име­ешь бо­лее гре­хов?"

"Хоть я и чи­таю свя­тое пи­са­ние, и вас нас­тав­ляю, а сам не­хо­ро­шо де­лаю. Ког­да я из Пи­ря­ти­на вы­ез­жал, не про­щался с от­цом и ма­терью, гне­вал­ся на стар­ше­го бра­та, до­брых лю­дей ли­шил хле­ба-со­ли, де­тей и ста­рых вдов тол­кал стре­ме­на­ми в гру­ди; гу­ляя по ули­цам, про­ез­жал ми­мо бо­жи­ей церк­ви, не сни­мал шап­ки, не крес­тил­ся - за это и гиб­ну те­перь! Не вол­на вста­ет по мо­рю, это ро­ди­тельская мо­лит­ва ка­ра­ет… Ес­ли б ме­ня не уто­пи­ла бу­ря и мо­лит­ва сох­ра­ни­ла, умел бы я ува­жать от­ца и ма­туш­ку, стар­ше­го бра­та по­чи­тал бы как от­ца. а сест­ру как ма­туш­ку".

Начал Алек­сей-по­по­вич ис­по­ве­ды­вать свои гре­хи, начал­а ути­хать бу­ря; вол­ны, слов­но ру­ка­ми, по­ти­хоньку поды­мали ка­зац­кие су­да и при­но­си­ли к Тен­те­ре­ву остров­у.

Тогда на­ча­ли ка­за­ки удив­ляться, что в Чер­ном мо­ре под бу­рею сов­сем по­то­па­ли, а ни од­но­го че­ло­ве­ка не по­те­ря­ли.

Тогда Алек­сей-по­по­вич вы­шел из суд­на, взял в ру­ки свя­тое письмо и стал на­учать на­род:

"Надобно, па­ны, лю­дей ува­жать, по­чи­тать от­ца и матуш­ку: кто это де­ла­ет, тот всег­да счаст­лив, смертельн­ый меч то­го об­ми­на­ет, ро­ди­тельская мо­лит­ва вы­ни­ма­ет че­ло­ве­ка из дна морс­ко­го, от гре­хов ду­шу ис­куп­ля­ет и по­могает на су­ше и на мо­ре…"

XI

На дру­гой день, к ве­че­ру, вся Сечь встре­ча­ет ко­ше­во­го и ка­зачью фло­ти­лию; при ра­дост­ных кри­ках раз­де­ли­ли на­грабленное се­реб­ро и зо­ло­то; быст­ро хо­ди­ли по ру­кам ми­хайлики за здо­ровье ко­ше­во­го и вой­ско­во­го пи­са­ря; по всем ку­ре­ням слыш­на бы­ла но­вая пес­ня:

На Чор­но­му мо­рi, на бi­ло­му кам­нi,

Ясненький со­кiл жа­лiб­но кви­лить, прок­пи­ляє.

И где ни про­хо­дил Алек­сей, ле­те­ли квер­ху шап­ки и раз­давались ра­дост­ные кри­ки. К ужи­ну поз­вал Алек­сея коше­вой.

–  На лов­ца и зверь бе­жит, - ска­зал он вхо­див­ше­му Алек­сею, - про вол­ка по­молв­ка, а он и тут! Вот лу­бенс­кий пол­ковник Иван про­сит на­шей по­мо­щи. Крым­цы уз­на­ли, что по­ло­ви­на его пол­ка уш­ла по гет­манс­ко­му при­ка­зу к лях­скрй гра­ни­це, и хо­тят на­пасть на Луб­ны. Те­перь полков­ник и про­сит нас, как доб­рых со­се­дей, по­мочь ему, ко­ли что слу­чит­ся не­хо­ро­шее. Так на­пи­ши ему, что я рад с това­риством по­мо­гать ему, на­ше­му соб­ра­ту, еди­но­вер­цу, как бог по­ве­лел, - только ко­ли он от­даст свою дочь за вой­скового пи­са­ря вой­ска За­по­рожс­ко­го, Алек­сея-по­по­ви­ча. На­пи­ши так пос­ко­рее; я под­пи­шу, и от­дай это­му пос­лан­цу - на­доб­но то­ро­питься.

Теперь только взгля­нул прис­тально Алек­сей на полков­ничьего гон­ца и ра­дост­но зак­ри­чал:

– Ты ли, Гер­цик?

–  Я, па­не вой­ско­вой пи­сарь, - от­ве­чал го­нец, низ­ко кланя­ясь.

–  А ты его зна­ешь, Алек­сею?
– спро­сил ко­ше­вой.

–  Знаю, батьку; это ис­кус­ный че­ло­век. Здо­ров ли полков­ник?

–  Здоров, и пол­ков­ник здо­ров, и его доч­ка Ма­ри­на, и все здо­ро­вы..

–  Думал ли ты ме­ня здесь уви­деть?

–  Никак не ду­мал; все ду­ма­ли, что вы уто­ну­ли, ло­вя ры­бу, и пла­ка­ли по вас, а вы здесь… ве­ли­ким па­ном. Си­лен гос­подь в Си­оне!..

Ужинали у ко­ше­во­го очень ве­се­ло Каж­дый на это имел свои при­чи­ны. Пос­ле ужи­на ко­ше­вой от­дал письмо пол­ковничьему гон­цу, при­ка­зав ему то­ро­питься. Алек­сей за­звал Гер­ци­ка на ми­ну­ту в свою па­лат­ку. На до­ро­ге их встре­тил Ни­ки­та Прих­вос­тень, он был на­ве­се­ле и уже щел­кал се­бя по но­су, при­го­ва­ри­вая: "Да уби­рай­ся, прокля­тая га­ди­на, с доб­ро­го но­са! Вот на­ка­за­ние бо­жее!.. Да тут и си­деть нес­по­кой­но. Ка­зац­кий нос - вольный нос; ле­ти се­бе луч­ше вот к то­му па­ну, ста­ро­му шлях­ти­чу, за­был его про­звище… до­сад­но, за­был! Да те­бя не учить стать, злая личи­на, и сам зна­ешь… Вот у не­го нос уже оседланн­ый зо­лотым сед­лом со стек­лыш­ка­ми; си­деть бу­дет хорош­о, по­койно! Сту­пай же… А! И наш вой­ско­вой пи­сарь!.. Говор­ил вра­жьим де­тям, что бу­дет толк из Алек­сея-по­по­ви­ча, бу­дет - и вы­шел… И бьет во­ро­га, как мух, и на гус­лях играе­т, и бо­гу мо­лит­ся за на­ше то­ва­рист­во!.. И пес­ня есть, ей-бо­гу, есть… Вот она, пес­ня:

На бi­ло­му мо­рю, на со­ко­ли­но­му мо­рю,

Чорний ка­мень кви­лить, прок­ви­ляє.

Тут что-то не так, од­но сло­во не так пос­тав­ле­но, а завт­ра вы­учу, и бу­дет хо­ро­шо: се­год­ня не­ког­да!.. Ку­да ж ты идешь, па­не пи­сарь?

–  Спать по­ра, брат Ни­ки­та, и ты ло­жись спать.

–  Куда те­бе спать, тут та­кая ко­ме­дия! Пос­лу­шай. Прихож­у в ку­рень и сел ужи­нать; под­ле ме­ня но­ви­чок, прос­то дрянь, ре­бе­нок, си­дит и ни­че­го не ест, я ему ми­хай­ли­ка - не пьет, го­во­рит: "Нез­до­ро­вит­ся, дя­дюш­ка".

–  Какой я те­бе дьяво­ла дя­дюш­ка? Зо­ви ме­ня брат Ники­та. А те­бя как звать?

–  Я, го­во­рит, Алек­сей-по­по­вич.

–  А мо­жет, еще и пи­ря­тинс­кий?
– го­во­рю я.

–  Именно пи­ря­тинс­кий!

–  Вот тут я и по­ка­тил­ся от сме­ху. Ка­кой ты, го­во­рю, Алек­сей пи­ря­тинс­кий… Бог с то­бой, умо­рил ме­ня сме­хом! Есть у нас Алек­сей-по­по­вич пи­ря­тинс­кий, не те­бе че­та, хоть и мо­лод, да де­бе­лая ду­ша, и от ми­хай­ли­ка не от­ка­зы­ва­ет­ся, и про­чее… А ты что за ка­зак! Мо­ло­до, зе­ле­но, еще не сло­жился; хоть и по­ря­доч­но­го рос­та, да прям и то­нок, слов­но трос­тин­ка…