Чайковский

–  Что за нуж­да Гер­ци­ку ме­шаться в ва­ши вой­ско­вые де­ла? Ведь он не за­по­ро­жец, а твой при­ятель; да он и не уз­нал ме­ня!..

–  Последнему-то я не ве­рю: у не­го гла­за, как у кош­ки; ска­жи раз­ве, что ему го­раз­до вы­год­нее не из­ме­нять нам…

–  Разумеется!.. Ос­тавь свои чер­ные ду­мы, пос­мот­ри на ме­ня ве­се­лее, по­це­луй ме­ня!..

–  Рад бы ос­та­вить, са­ми ле­зут в го­ло­ву. Опять ду­маю: ведь Гер­цик знал, что ты убе­жа­ла?

–  Он ос­тал­ся в Луб­нах, в на­шем до­ме, так, вер­но, знал.

–  Отчего же он мне не ска­зал? Как по­ду­маю, тут есть не­доб­рое…

–  Ничего!.. Вот ты мне дай доб­ро­го ко­ня, я по­еду пря­мо на зи­мов­ник Касьяна и там по­дож­ду те­бя; ба­тюш­ка, вер­но, сог­ла­сит­ся на на­шу свадьбу; не сог­ла­сит­ся - бог с ним, зай­мем ку­сок сте­пи, сде­ла­ем зем­лян­ку, и за­жи­вем.

Тут пош­ли тол­ки, пла­ны о бу­ду­щем, уве­ре­ния в люб­ви, клят­вы - сло­вом, пош­ли ре­чи длин­ные, длин­ные и очень бес­тол­ко­вые для вся­ко­го третьего в ми­ре, иск­лю­чая са­мых двух лю­бя­щих­ся. На­ко­нец, Алек­сей вдруг буд­то вз­дрогнул и то­роп­ли­во ска­зал:

–  Пора нам ехать; ночь ко­рот­ка; чу­ешь, как ста­ло све­жо в па­лат­ке, ско­ро ста­нет рас­све­тать. Мне нельзя от­лу­читься, я те­бе дам в про­вод­ни­ки Ни­ки­ту: он че­ло­век доб­рый, лю­бит ме­ня и мне не из­ме­нит; бо­юсь только, что он пьян… Ну, пой­дем! Бо­же мой! Слы­шишь, кто-то раз­го­ва­ри­ва­ет за па­лат­кой?..

Марина мол­ча кив­ну­ла го­ло­вою.

–  Да, раз­го­ва­ри­ва­ют; не бой­ся, это за­поз­да­лые гу­ля­ки, я сей­час про­го­ню их…

Алексей быст­ро рас­пах­нул по­лы па­лат­ки и ос­та­но­вил­ся: на дво­ре уж сов­сем рас­све­ло; пе­ред па­лат­кой сто­ит тол­па ка­за­ков.

–  Что вам на­доб­но?
– спро­сил Алек­сей.

–  Власть твоя, пан пи­сарь, - от­ве­ча­ли ка­за­ки, - а так де­лать не го­дит­ся. Не­дол­го прос­то­ит на­ша Сечь, ког­да на­чальство са­мо ста­нет ру­гаться на­ши­ми за­ко­на­ми, ког­да…

–  Убирайтесь, брат­цы, спать!.. Вы со вче­раш­не­го похме­лья…

–  Дай гос­по­ди, чтоб это бы­ло с пох­мелья! Вот я со­рок лет жи­ву на Се­чи, а ни­ког­да с пох­мелья не гре­зи­лось та­кое, как на­яву со­вер­ша­ет­ся, - го­во­рил се­дой ка­зак,- как мож­но пря­тать в Се­чи жен­щи­ну? От жен­щи­ны и в раю че­ло­ве­ку житья не бы­ло; а пус­ти ее в Сечь…

–  Жаль, что из мо­его ку­ре­ня вы­шел та­кой греш­ник!
– ска­зал ку­рен­ной ата­ман.
– Ис­по­кон ве­ку не бы­ло на Поповнче­ском ку­ре­не та­ко­го пят­на.

–  Вишь, ка­кое без­за­ко­ние!
– го­во­ри­ли мно­гие го­ло­са гром­че и гром­че.
– Вот оно, не­чис­тое ис­ку­ше­ние! Вот си­дит она. Возьмем ее, хлоп­цы, да пря­мо к ко­ше­во­му

–  Вы вре­те!
– ска­зал Алек­сей.
– Сту­пай­те по ку­ре­ням, а то вам ху­до бу­дет.

–  Нет, нет!
– кри­ча­ли ка­за­ки - Лы­ца­ри не врут; мо­жет, врут письмен­ные, в шко­ле вы­учи­лись; еще до рас­све­та нам ска­за­ли, что у пи­са­ря в па­лат­ке жен­щи­на, мы и собра­лись сю­да и слы­ша­ли ва­ши ре­чи, и ва­ши по­це­луи - все слы­ша­ли, и по­па приз­ва­ли…

–  Так есть же, ко­ли так, у ме­ня в па­лат­ке жен­щи­на: она моя не­вес­та. Не хо­тел я ос­корб­лять то­ва­рист­ва и нару­шать Се­чи; че­рез час ее уже здесь бы не бы­ло, а те­перь ва­ша ру­ка не кос­нет­ся ее чис­той, не­по­роч­ной; раз­ве труп ее и мой вмес­те вы по­лу­чи­те…

Алексей об­на­жил саб­лю.

–  Стой, сын мой!
– зак­ри­чал го­лос свя­щен­ни­ка, выходив­шего из тол­пы.
– В без­за­ко­ни­ях за­чат еси и во гре­ха ро­жден ты, яко че­ло­век; не при­бав­ляй но­вой тя­жес­ти на со­весть. Прочь ору­жие! Сми­рись, греш­ник, пе­ред кре­стом и рас­пя­тым на нем.

Священник под­нял крест; ка­за­ки сня­ли шап­ки, Алек­сей бро­сил саб­лю и стал на ко­ле­ни.

–  Так, сын мой, по­ко­рись бо­гу и за­ко­нам; бе­ри свою неве­сту и пой­дем на суд ко­ше­во­го и все­го то­ва­рист­ва. Не троньте его, братья, он сам пой­дет.

–  Пойдем, - твер­до ска­за­ла Ма­ри­на, вы­хо­дя из па­лат­ки, - пой­дем, мой ми­лый; на­ша лю­бовь чис­та, бог ви­дит ее и спа­сет нас.

И, ок­ру­жен­ные ка­за­ка­ми, Алек­сей и Ма­ри­на пош­ли за свя­щен­ни­ком к став­ке ко­ше­во­го.

Строго при­нял ко­ше­вой весть о прес­туп­ле­нии войсково­го­ пи­са­ря, сей­час же соб­рал ра­ду (со­вет), и, нес­колько ча­сов спус­тя, Алек­сей и Ма­ри­на бы­ли осуж­де­ны на смерт­ную казнь. Из ува­же­ния к зас­лу­гам пи­са­ря сде­ла­ли ему снисхо­ждение: поз­во­ли­ли уме­реть вмес­те с Ма­ри­ною. В Се­чи не наш­лось ка­за­ка, ко­то­рый бы ре­шил­ся каз­нить жен­щи­ну.

–  Нет ли где та­та­ри­на?
– спро­сил ко­ше­вой.

–  Известно, мы не бе­рем в плен этой сво­ло­чи, - от­ве­ча­ли ему, - а сот­ник Бу­ла­ный, ко­то­рый те­перь жи­вет зимовни­ком, вес­ною пой­мал на охо­те отс­та­ло­го та­та­ри­на й заса­дил его мо­лоть в жер­но­вах ку­ку­ру­зу (ма­ис), так раз­ве при­вести это­го та­та­ри­на, ко­ли он не за­мо­лол­ся уже до смер­ти.

Послали за та­та­ри­ном, казнь отс­ро­чи­ли до завт­ра, а пре­ступников по­са­ди­ли под ка­ра­ул в руб­ле­ную из­бу с же­лезными ре­шет­ка­ми на ок­нах.

XIII

Отакий то Пе­ре­бен­дя

Старий та хи­мер­ний!

Заспiває ве­сiльної,

А на жур­бу звер­не.

Т. Шев­чен­ко

У за­по­рож­цев был обы­чай дос­тав­лять прес­туп­ни­кам пе­ред ка­зи­ию все­воз­мож­ные удо­вольствия. Вкус­ные куша­нья и до­ро­гие на­пит­ки бы­ли при­не­се­ны к обе­ду Алек­сею и Ма­ри­не; но они не тро­ну­ли их и груст­но си­де­ли, по вре­менам взгля­ды­ва­ли друг на дру­га и, с ка­кою-то бешен­ою ра­достью улы­ба­ясь, сжи­ма­ли друг дру­га в объяти­ях. Но вот уже солн­це кло­нит­ся к за­па­ду; в воз­ду­хе ста­ло про­хладнее; тол­пы ка­за­ков, шум­но раз­го­ва­ри­вая, бро­ди­ли меж­ду ку­ре­ня­ми; вда­ле­ке на­иг­ры­ва­ла бан­ду­ра пля­со­вую пес­ню, слы­шал­ся то­пот раз­гульно­го тре­па­ка, нес­лись не­яс­ные сло­ва пес­ни:

От Пол­та­вы до При­лу­ки Заломала за­каб­лу­ки! Ой ли­хо! За­каб­лу­ки! Дам ли­ха за­каб­лу­кам!

– и уси­лен­ный тре­пак заг­лу­шал окон­ча­тельные сло­ва. С дру­гой сто­ро­ны слы­ша­лись тор­жественные, про­тяж­ные ак­кор­ды, и чис­тый мужественны­й го­лос пел:

На Чор­но­му мо­рi, на бi­ло­му камні, Ясненький со­кiл жа­лiб­но кви­лить, прок­ви­ляє.

Народ кру­гом слу­шал пес­ню о храб­ром вой­ско­вом писар­е, - а сам пи­сарь, при­го­во­рен­ный к смер­ти, за­дум­чи­во сто­ял у ре­шет­ки и, слу­шая хва­леб­ную пес­ню, груст­но гля­дел на солн­це, иду­щее к за­па­ду. Рез­вая лас­точ­ка вы­со­ко ре­яла в воз­ду­хе, ве­се­ло ще­бе­та­ла и, спус­ка­ясь к зем­ле, ви­лась око­ло тюрьмы; не­да­ле­ко пе­ред ок­ном на ста­рой кры­ше вы­тя­ги­вал­ся оди­но­кий то­щий сте­бель ка­кой-то трав­ки; он скво­зил­ся, блес­тел от кос­вен­ных лу­чей солн­ца и, ко­леб­ле­мый ве­чер­ним ве­тер­ком, ти­хо нак­ло­нял­ся к тюрьме, буд­то про­ща­ясь с зак­лю­чен­ны­ми. На гла­зах Алек­сея по­ка­за­лись сле­зы.