Чемпионат

Ганжа забросил Университет, сосредоточившись на «Возрождении», финансируя себя хакерством и программированием. А у Леры и Ромы продолжилась вполне мирная жизнь, не смотря на то, что они остались активными участниками акций «Возрождения», а Юра продвигал идеи в том же ранге студенческой звезды.

Лера стала частым гостём в доме Бобровых. Не сто'ит и говорить, что с Юриными родителями они прониклись взаимной симпатией, и она частенько общалась с Юриной мамой и в отсутствии её сына. А вот взаимоотношения с мамой Леры и её отчимом (папа её погиб в автомобильной аварии, когда Лере было пять лет) у Юры не сложились. Ситуация была типично анекдотичной – «злая тёща - бездельник зять». Она видела судьбу своей единственной дочери совсем в другом свете. Она, чиновник из мэрии мечтала о достойной паре для неё – как минимум, какой-нибудь банкир должен был стать её зятем. Однако Лера унаследовала бунтарский характер отца: пошла в технический институт, плевала с высокой колокольни на вечеринки, устраиваемые мамой, и посылала в далёкие дали сосватанных женихов. Осенью ей проще было не появляться как можно дольше дома, чем постоянно выяснять отношения с матерью. Мало того, образовавшийся недавно отчим (тоже какой-то чиновник – Лера не вникала), стал позволять себе воспитывать её в духе «ты не должна расстраивать маму». Всё это не добавляла хорошего настроения, от чего Лера пряталась в учёбе, книгах и времяпровождении с Юрой.

Их юная любовь была расцветала в не совсем благоприятных условиях: кинотеатры закрывались, театральный труппы не выходили из каникул, в парках и бульварах царили грязь и неопрятность, кафе отпугивали выросшими ценами. Однако ж, ребята словно не замечали окружающих неприятностей. Им было интересно и уютно вдвоём на лавке возле Университета, в вечно неприбранной квартире Ганжи, в заросших оврагах ближнего Подмосковья, на диване в гостиной с Юриными родителями за чашкой чая. Институт разваливался – это видно было по увеличивающемуся количеству «окон» в расписании. Отсутствию внятных курсовых и апатичности большинства преподавателей. Поэтому Юра (даром, что учился на два курса позади) поднатаскивал Леру в многочисленных технических дисциплинах, не забывая о своей любимой географии. Она же пичкала его (а заодно и себя) юридическими делами и психологией.

Листья жёлтыми и оранжевыми ворохами устилали землю, воздух стал прозрачен и стыл, а по утрам на зелёной ещё траве всё чаще появлялась белая седина ночных заморозков. Юра возвращался с тренировки домой, зная, что там уже Лера и мама приготовили что-нибудь вкусное. Он торопился, потому что успел за день безумно соскучится по своей девушке, по глубине её карих глаз.

Их старый дом торцом примыкал к Каширскому шоссе, а окна их трёхкомнатной квартиры глядели на Борисовские пруды. Сейчас, в красках осени пейзаж был красочен и отвлекал глаз от полуразрушенных дорожек, от бурьяна на лужайках, от запущенных спортивных и детских площадок, от покосившихся беседок и лавочек.

Была суббота, поэтому мама была дома. А вот отец отсутствовал – грибной сезон ещё продолжался - и он с друзьями рыскал в поисках «добычи» где-то по рижскому направлению.

На лестничной площадке перед дверью Юра почувствовал запах борща, и в животе у него зажурчал, а сам он сглотнул.

– Здравствуй, Пупсик, - мама открыла дверь и чмокнула его в щёку.

– Вкусно пахнет как.

– А ты думал! Мы тут для вас с отцом наготовили. Только вот он задерживается. Надо ему выговор сделать.

Лера выглянула из кухни, одетая в фартук и помахала деревянной лопаткой:

– Привет!

– Привет, - Юра, разувшись, прошлёпал на кухню и, обняв что-то там ворошащую Леру, чмокнул её в затылок.

Они уселись за стол, когда пришёл отец. И поздний обед приобрёл совсем идиллические черты. Всё нарушилось, когда Леру выдернул звонок её телефона. После долгого разговора, она вернулась мрачная и понурая. Юра почувствовал холод внутри и упёрся взглядом в кружку с чаем. Отец никогда не лез в душу. И лишь Ксения Ивновна, как женщина, хорошо чувствовала, что Лере нужно поделиться:

– Лерушка, что случилось?

– Мама звонила. Они уезжают.

– Как уезжают? Далеко?

– Куда-то за границу. Я даже не запомнила… Отчима пригласили там куда-то, и они решили ехать. Мама почти ультимативно заявила сейчас «Или ты с нами, или мы не увидимся больше!». Ксения Ивановна, как так можно? Я же её дочь, - Лера сверкнула слезами и укрыла лицо руками.

– Ну, девочка, ну что ты, - Юрина мама встала и прижала Леру к себе, а та уже сотрясалась в беззвучных рыданиях. Юра уловил знак мамин знак глазами и, взяв Леру на руки, отнёс к себе в комнату. Положив её на диван и упокоив её голову на коленях, он говорил ей мягкие и тёплые слова, которые ласковым одеялом укрывали её от потрясения. Она затихла и просто слушала его тихий голос. Потом подняла глаза и сказала:

– Юрка, она бросила меня, понимаешь?

– Милая, она ещё опомнится, это влияния Ромы этого всё.

– Что мне делать?

– Ты же понимаешь, что я не могу быть объективным. Я лишь могу предложить тебе переехать к нам.

Она видела в его глазах одержимую решимость, видела, что он – как раз та опора и защита, которая должна быть у женщины в лице мужчины.

– А как же родители?

– Да как будто ты не знаешь, что ты им, как дочь родная, - заулыбался Юра, уловив в её словах надежду, что расставание уже не грозит неотвратимой гильотиной.

Но дальше пошло всё вкривь и вкось. Мама Леры ещё не единожды устраивала скандалы, принуждала дочь собираться с ними. Лера погрузилась в мрачную депрессию, из которой вывести не удавалось даже Юре. И, когда мать с отчимом всё же отчалили без Леры, она стала жить одна в квартире на Смоленке, замкнувшись от окружающего мира.

А беда, как водится, не приходит одна, и ворота Юре пришлось отворять сполна.

***

Играть предстояло на выезде, то есть в Буэнос-Айресе. И, если преодоление огромного расстояния разрешалось перелётом на сверхзвуковом лайнере (за семь часов), то разницу часовых поясов компенсировать ещё не научились. Люденам, понятное, дело было всё равно, а вот Юре матч, начинающийся в 17.00 по местному времени, что соответствовало двенадцати ночи по-московскому, должен был создать дополнительные трудности, ибо его организм с закатом солнца привык принимать горизонтальное положение и отключать мозг.

Из аэропорта они поехали сразу на стадион. Город наваливался громадой, в которой было плохо налажено транспортное сообщение. Летающего транспорта не было вовсе. В душной копоти передвигались толпы народа. Преобладали азиатские и индейские лица. Автобус пересекал почти весь город и уже перед самым стадионом в окне мелькнул океан. Мутные воды неспешно ворочались, прибивая многочисленный мусор к невзрачной набережной.

В самолёте Юра убивал время сном, едой и занятиями на геоноуте. Состояние после перелёта его было средней паршивости, но полностью разбитым он не был. И он с удивлением почувствовал предстартовый мандраж: «Ну, надо же! Чегой-то такое твориться-то! Уж лет десять ни сном ни духом про предстартовое волнение, а тут - на тебе! Удивительное дело».

На стадионе Антонио Веспучио Бобров бывал много раз. Больше того, на это стадионе у него были удачные, даже звёздные минуты. И когда он появился на разминку, наполняющийся стадион зашумел – здесь были и приободряющие крики, и свист из опасения сильного противника (Аутсайдер аутсайдером, а Бобров – это фигура), и девчачий визг поклонниц.

Установку для команды, читай, индивидуально для Боброва (люденов программировали) Робинсон провёл ещё в самолёте. Тогда же «прошили» люденов. Так что сейчас оставалось разогреть свои мышцы и свой дух в течение оставшегося часа до стартового свистка.

И вот они уже в коридоре, бок о бок с этими аргентинскими быками. «И чего они проигрывают? Здоровенные лоси, ноги, как столбы, рожи зверские – всё в рамках современной игры». Бобров, как капитан пожал ручки судье и капитану аргентинцев, который глазами намекал на полное изничтожение «Московии». На трибунах фаны выдавали какой-то незамысловатый перфоманс – бело-голубые цвета объёмным солнцем вставали над трибунами. Народ был заряжен на зрелища и, насколько, Юрий понимал испанский, требовали крови.