Черный мел

Чад с удивлением обнаружил: ему трудно сфокусироваться на каких-то отдельных предметах. Вдруг он кое-что вспомнил и встрепенулся:

— Эй, Джолион, как там Марк? Он по-прежнему ходит за тобой?

— Ходит, — ответил Джолион, — а вчера придумал кое-что новенькое.

— Правда? — взволнованно спросил Джек. — И что же?

— Устроил уборку в моей комнате.

— Что-о?! — воскликнул Чад.

Джолион ответил — не испуганно, а всего лишь озадаченно:

— Вчера после обеда я спустился за сигаретами. И заодно заглянул в книжный магазин. Когда я вернулся, в моей комнате было прибрано.

— Он вломился в твою комнату без спроса и навел там порядок? — удивилась Дэ. Она огляделась по сторонам, действительно, в комнате стало как будто чище, чем обычно.

Джолион пожал плечами:

— Наверное, придется все-таки запирать дверь на ключ. Но ведь я собирался выйти только на две минуты, за сигаретами.

— Он что-нибудь взял? — спросила Эмилия.

— Нет, ничего.

— Только убрал?

— Вот именно.

Чад громко, пьяно фыркнул и спросил:

— Хорошо он прибрал?

— Превосходно, — ответил Джолион.

— Теперь мне все ясно, — заявил Чад. — Он полный псих.

* * *

XLII(ii).Джек и Джолион вели Чада, поддерживая его под руки.

Перед выходом Чаду дали допить остатки виски. Глядя вверх, на зарешеченные окна, он ухмылялся: свинцовые ромбики расплавились, и стекло текло сквозь них, как будто в дымке. Флаги на башне застыли в неподвижности, а розетки на гербе колледжа походили на глаза над ухмыляющимся ртом-шевроном. Они шли по проходу под башней, ее называли «Последний прыжок неудачников», и холод старинных камней успокаивал его. Мир размягчился и подобрел, стал каким-то бархатистым, мягким, как пух, и теплым, как свеча. Чад вспомнил — вечером у него свидание, вспомнил, как молоко текло по медово-ореховым загорелым ногам Митци. Какая она хорошенькая! Это чувство нарастало уже много дней, чем больше он думал о Митци, тем милее она ему становилась.

Они снова вышли на свет, и Чад почувствовал, как Джолион легонько сжимает ему локоть. Представитель ректората несколько раз напомнил о дресс-коде. На прием к ректору полагалось приходить в черном костюме. Чад взял костюм напрокат, а сверху надел мантию, которая приятно хлопала при ходьбе. Белый галстук-бабочка защипывал ворот белой рубашки. Вначале Чаду было тесно, но теперь он привык. В лучах зимнего солнца трава на газоне казалась особенно яркой, каблуки туфель Чада звонко стучали по камням парадного двора. Представитель ректората ждал на ступеньках.

— Молодчина, молодчина! — сказал он. — Привел с собой друзей для моральной поддержки? Просто отлично! Чем больше, тем веселее. — Он гостеприимно указал на дверь в Большой зал. — Что ж, прошу!

Как только представитель ректората отвернулся и первым зашагал по ступенькам, Джолион достал что-то из кармана и протянул Чаду.

— Строго говоря, предполагалось, я отдам это тебе только потом, — сказал он. — Но я решил: оно принесет тебе удачу.

Чад развернул листок, который вытащил из корзины пять дней назад. Там большими буквами было написано: «СЧАСТЛИВЧИК ДЖИМ».

— Спасибо, Джолион, — поблагодарил он, засовывая листок в карман.

— Чад, ты замечательно со всем справишься, — продолжал Джолион. — Ни о чем не волнуйся. А если что-нибудь случится, я буду рядом, понял?

Чад с благодарностью кивнул.

— Ну, пошли, — сказал представитель ректората, жестом подзывая его к себе. — Наверное, все уже в сборе. Ректору не терпится с вами познакомиться. Мистер Мейсон, прошу. — Он закрыл резную дверь, и они с Чадом очутились в просторном вестибюле, обшитом темно-желтыми панелями. На стенах висели картины маслом в золоченых рамах. — Волнуетесь?

— Да ни в жисть, — ответил Чад.

Представитель ректората слегка поморщился, услышав такой странный ответ. Но колледж Сьюзен Леонард считался почтенным учебным заведением. И если один из самонадеянных американцев в самом деле желает произнести речь в Большом зале, наверное, он решил — все остальные будут держаться так же раскрепощенно, стараясь попасть в тон.

XLII(iii).Большой зал оказался совсем не переполненным. Чад увидел трех своих наставников, с одним из которых ему только предстояло познакомиться, и ректора. Кроме того, пришли американцы — Митци, Дженна и Фредо. Кроме них, собрались четверо его друзей и напарников по Игре, Длинный и горстка студентов, которых уговорил Джолион. В зале свободно помещались двести человек, а пришли всего двадцать или тридцать, и все теснились у дальней стены, где рядом с высоким столом поставили кафедру. Пока Чад шел на свое место, все смотрели ему вслед. Митци сияла.

Он заметил напротив кафедры видеокамеру на треножнике.

— Насчет камеры не беспокойтесь, — прошептал представитель ректората. — На наш взгляд, запись полезно будет показать в вашем родном колледже.

Когда они приблизились к кафедре, собравшиеся вежливо похлопали. Тогда представитель ректората подал знак ректору. Тот встал и произнес вступительную речь о жизненной силе и международном сотрудничестве, а также об интеллектуальных стимулах. Затем он выразил огромное разочарование в связи с тем, что не сможет остаться, его шаги гулким эхом разнеслись в помещении. Все решили: он спешит к себе домой, в квартиру, расположенную по другую сторону двора, где с удовольствием выкурит трубочку.

И вот он, Теодор Чадвик Мейсон, мальчик со свинофермы, игрок, темная лошадка, ни в чем не виноватый, тот, кто выжил, стоит на кафедре в одном из крупнейших мировых учебных центров пьяный в стельку.

Чад посмотрел на записи, разложенные перед ним. Свою речь он печатал, когда был гораздо трезвее. Выделенное жирным шрифтом название он видел ясно, кроме того, оно было крупнее основного текста «Соединенные Штаты, Великобритания и особые отношения: личная точка зрения». Однако текст под заглавием был куда мельче и светлее. А буквы хаотично перемещались, более того, скакали ему назло. Стоило Чаду сдвинуть листок влево, текст тут же уклонялся вправо. Если он утыкался в бумагу носом, слова как будто исчезали. Он отодвигался, и буквы собирались вместе, но тут же ускользали, как будто он смотрел на них в бинокль не с той стороны.

Вот почему он заранее выучил свою речь наизусть.

— Здрасте, — начал он, — меня зовут Чад. Как делишки? — Он рассмеялся над самим собой, потому что так по-свойски обращался к людям в таком важном месте.

Слушатели тоже засмеялись, даже трое наставников. Что ж, начало оказалось совсем неплохим.

— «Соединенные Штаты, Великобритания и особые отношения: личная точка зрения», — продолжал Чад.

Виски словно плескалось у него в голове, под самой макушкой. И все-таки он еще кое-что соображал и прекрасно помнил текст, поэтому смог перевести написанное в речь. Правда, некоторые фразы он произносил почему-то с британским выговором.

Над головой нависали балки, огромные, как грозовые тучи, огромные арки, скобы, столбы давили на него, давили мощью и стариной. Поскрипывало темное дерево — Чаду отчего-то стало не по себе. И хотя он прекрасно понимал, что крыша, прослужившая не одно столетие, вряд ли рухнет ему на голову сейчас, он, маленький и хрупкий, забеспокоился оттого, что стоял один у всех на виду. Он перевел взгляд на резную ширму на той стороне зала, затейливую, как кружевные салфеточки, и заставил себя вспоминать написанные строки своей речи.