Черный

В другой раз я играл возле дома и, взглянув случайно на дорогу, увидел медленно бредущее стадо слонов - по крайней мере я решил, что это слоны. Я не почувствовал леденящего ужаса, который на меня напал при виде солдат, ибо эти странные существа двигались медленно, в их облике не было ничего пугающего. Но на всякий случай я ретировался к крыльцу, готовясь задать стрекача, если они окажутся не столь безобидными. Слоны были уже в нескольких шагах от меня, и вдруг я увидел, что лица-то у них совсем как у людей! Уставившись на них во все глаза, я начал соображать, что бы это такое могло быть? По обе стороны дороги двумя колоннами тянулись существа, очень похожие на людей, я видел несколько белых лиц и великое множество черных. Белые лица принадлежали белым, и одеты эти белые были обыкновенно, а вот на неграх такая одежда, что я и принял их за слонов. Наконец странные существа поравнялись со мной, и я увидел, что ноги черных скованы кандалами, а на руках - тяжелые цепи, которые при движении негромко, мелодично позвякивали. Черные существа копали канавы по обочинам дороги, копали молча, без единого слова, слышно было лишь, как они крякают, поднимая полные лопаты земли и кидая ее на середину дороги. Одно из этих существ повернуло ко мне свое черное лицо.

– Что это вы такое делаете?
– шепотом спросил я, не зная, можно ли с ним разговаривать.

Он покачал головой, с опаской покосившись на белого, и продолжал копать. И вдруг я увидел, что за плечом у белых длинные черные палки ружья! Когда они наконец прошли, я как сумасшедший бросился в дом.

– Мама, мама!
– кричал я.

– Что такое?
– отозвалась мать из кухни.

– На улице какие-то странные слоны!

Она подошла к двери и удивленно посмотрела на меня.

– Слоны?

– Ага. Иди посмотри. Они чего-то роют.

Мать вытерла фартуком руки и побежала на крыльцо, я за ней, в надежде, что она объяснит мне поразительное явление, которое я наблюдал. Мать выглянула на улицу и покачала головой.

– Нет, это не слоны.

– А кто же?

– Каторжники.

– Кто такие каторжники?

– Сам видишь - люди, которых сковали цепью и заставляют работать.

– Почему?

– Потому что они провинились, и их за это наказали.

– А что они сделали?

– Не знаю.

– А почему они так одеты?

– Чтобы не убежали, - объяснила мать.
– Полосатую одежду носят только каторжники, все это знают.

– А почему белые не в полосатом?

– Потому что это охранники.

– А на белых когда-нибудь надевают арестантскую одежду?

– Надевают.

– Ты хоть раз видела?

– Нет, ни разу.

– А почему так много негров в арестантской одежде?

– Потому что... потому что негров наказывают строже.

– Кто - белые?

– Да.

– Почему же тогда все негры не бросятся на белых и не прогонят их? Ведь черных-то больше...

– У белых ружья, а у негров их нет.
– Мать поглядела на меня и спросила: - Почему ты их слонами-то назвал?

Я и сам не знал почему. Но потом, размышляя о черно-белой полосатой одежде негров, я вспомнил, что в Элейне у меня была книжка и в ней цветные картинки с изображением африканских и индийских животных и их названия. Особенно меня поразили зебры, казалось, их кто-то нарочно так раскрасил. Я также подолгу рассматривал слонов, и в моем сознании слоны и зебры прочно связались друг с другом, поэтому, когда я увидел арестантов в полосатой, как шкура зебры, одежде, я подумал: "Это африканские слоны!"

Прошло какое-то время, и мать объявила, что мы снова уезжаем, возвращаемся в Уэст-Элену. Она устала от религиозных обрядов, которые так строго соблюдались в бабушкином доме: пять раз в день, а то и больше, семья собиралась на молитву, никакого послабления здесь бабушка не допускала; она требовала, чтобы все ложились спать с заходом солнца и вставали с рассветом, до одурения читали вслух Библию; каждый раз, сев за стол, нужно было непременно возблагодарить господа, субботу она считала священным днем отдохновения, и никто в ее доме не смел в этот день работать. А в Уэст-Элене мы сами будем хозяева в своем доме - после того, как бабушка столько месяцев подряд пеклась о спасении наших душ, эта перспектива нас очень привлекала. Конечно, я был рад путешествию. Мы снова сложили вещи, простились с родными, сели в поезд, и он привез нас обратно в Уэст-Элену.

Жилье мы сняли в домишке возле сточной канавы, в нем было всего две квартиры. Крысы, кошки, собаки, гадалки, калеки, слепые, проститутки, торговцы, сборщики квартирной платы, дети - всем этим буквально кишел наш квартал. Против нашего дома находилось огромное депо, где мыли и ремонтировали паровозы. Здесь день и ночь шипел стравливаемый пар, гулко клацала сталь, звонил колокол. Все заволакивали клубы дыма, сажа летела в дом, попадала на простыни, в еду; воздух был пропитан запахом мазута.

Босые, с непокрытой головой, мы часами простаивали с братишкой в толпе таких же, как мы, соседских ребятишек-негров, наблюдая, как рабочие залезают в огромную черную топку паровоза, поднимаются на крышу, копошатся под колесами. Когда никто не видел, мы забирались в будку машиниста, кое-как дотягивались до окошка и глядели вдаль, представляя себе, что мы уже выросли и стали машинистами, и вот сейчас ведем огромный состав, ночь, гроза, а нам надо во что бы то ни стало доставить пассажиров домой целыми и невредимыми.

– Ту-ту-ту-у-у-у!
– гудели мы.

– Динь-дон! Динь-дон! Динь-дон!

– Пых-пых-пых! Пых-пых-пых!

Но самое большое удовольствие доставляла нам сточная канава: мы извлекали из нее разбитые бутылки, консервные банки с множеством крошечных рачков, ржавые ложки, какие-то железки, стертые до основания зубные щетки, дохлых кошек и собак, даже мелкие монетки. Из деревянных коробок из-под сигар мы мастерили кораблики, приделывали к ним колеса, привязывали веревку и пускали по воде. И чуть не каждый вечер отцы наших приятелей выходили к нам, снимали башмаки и сами принимались мастерить кораблики и пускать по воде.

Мать и тетя Мэгги нанялись к белым стряпать, и, пока они работали, мы с братишкой могли бродить где нам вздумается. Уходя, они оставляли нам по десять центов на завтрак, и все утро мы строили планы и мечтали, что же мы на них купим. Часов в десять-одиннадцать мы отправлялись в бакалейную лавку на углу - хозяин ее был еврей - и покупали на пять центов имбирного печенья и бутылку кока-колы, именно так, по нашим представлениям, следовало завтракать.

Я раньше никогда не видел евреев, и владелец бакалейной лавчонки на углу страшно интересовал меня. Мне до сих пор не доводилось слышать иностранную речь, и я подолгу торчал у двери, ловя странные звуки, которые доносились оттуда. Все негры в округе ненавидели евреев - не потому, что евреи нас эксплуатировали, а потому, что и дома, и в воскресной школе нам без конца вдалбливали, что "жиды распяли Христа". Нас натравливали на евреев, и мы издевались над ними как умели; мы, нищие, полуголодные, неграмотные негры, жертвы расовых предрассудков, дразнили их со злорадным ликованием.

Дразнилок мы знали множество - дурацких, похабных, злых. Мы были уверены, что имеем полное право дразнить евреев, а родители не только нас не останавливали, но даже поощряли. В нас с детства воспитывали вражду и недоверие к евреям, и это был не просто расовый предрассудок, это была часть нашего культурного наследия.

Однажды вечером мы с ребятами играли на улице, болтали, смеялись. На крыльцо к нашим соседям поднялся негр в комбинезоне.

– Ведь сегодня суббота, - сказала мне одна из девчонок.