Честь

— Разве я говорю, что ты не знаешь, сестрица? Действительно, знаешь, даже больше, чем следует. Я только объясняю, как хлеб убывает. — Сайфи пригнулся вперед, словно хотел сказать нечто такое, что мог доверить лишь Нэфисэ. — А потом, сестрица, у человека, кроме души и тела, есть еще и глубокий карман! Да, да, во-о-т такой! Хи-хи-хи! У молотильщика, скажем, четыре кармана, у возчика — пять. Так и наберется карманов десять, а то и двадцать! Хи-хи-хи! — Сайфи растопырил пальцы и начал сгибать их один за другим. — Оно хотя и колхоз, да ведь пальцы все к себе загибаются!.. Хи-хи-хи!

Нэфисэ была поражена тем, что Сайфи явно находит удовольствие от чудовищных своих предположений.

— Над кем ты смеешься, над кем издеваешься? — вскрикнула она, задыхаясь от волнения. — У кого это глубокий карман и чьи это пальцы к себе загибаются?.. Если есть такие люди, почему укрываешь их?

— Интересно!.. Что же я, должен ловить их и тебе сдавать!.. И где выискался такой большой начальник?..

Сайфи, тяжело дыша, уставился на Нэфисэ. Она почувствовала вдруг, что от него несет перегаром сивухи, и невольно отшатнулась.

— Ты мне туман не напускай! Скажи прямо...

— Погоди-ка, сестрица! Ежели ты — сноха председателя, так думаешь, тебе разрешено кричать на людей?!

— Я требую что следует. У меня недостает по шестьдесят пять пудов пшеницы на гектар! Пшеницу эту мне нужно найти, слышишь?

— По шестьдесят пять пудов? — Брови Сайфи зло сошлись, но он тут же захихикал: — Хи-хи-хи! Действительно, веселый ты, оказывается, человек, сестрица! Ты думаешь, раз выступила на собрании, так сто сорок пять пудов пшеницы так и посыплются в твои мешки? Сказки это, сестрица, пустая выдумка!

— Мне лучше знать, сказки это или нет!..

— Значит, не все еще знаешь, молода еще, а выше головы собираешься прыгнуть. Не такие молодцы работали до тебя, а Яурышкан все равно никому не давал больше восьмидесяти пудов. Поняла?

Да, Нэфисэ поняла, что Сайфи уже перешел к открытому издевательству, и стала терять терпение:

— Где весовщик?

— Где ему быть? Чай пить пошел.

— Надо вызвать его, я должна проверить.

— Боже мой, как будто я положил ее шестьдесят пять пудов себе в карман? Я-то при чем? Ты ведь растила пшеницу! Где она у тебя?

— А я у тебя про это спрашиваю. Где моя пшеница? Ты бригадир пока. Ты был обязан молотить нашу пшеницу отдельно и взвесить до последнего зернышка!

Сайфи неожиданно сорвался с места и, добежав до столба у навеса, достал длинную узкую тетрадь, засунутую в щель.

— На, держи! Вот твоя пшеница!

Нэфисэ стала нервно перелистывать тетрадь. Однако и здесь было записано то же самое, что у Сайфи, точно до килограмма.

У нее даже голова закружилась: «Как же быть теперь? Что делать?»

Сайфи стоял перед ней как ни в чем не бывало и улыбался.

«Нет, этот подлый человек все знает, — думала Нэфисэ, — только насмехается надо мной!»

— Ну, посмотрела, успокоила свое сердце? Я же тебе говорил! Морочишь голову из-за пустяков. По нынешнему времени и это большое достижение. У кого еще такие урожаи? Ни у кого во всем районе! Да и стоит ли в такой год гоняться невесть за чем? Тебе и так будет причитаться бог знает сколько надбавки... Самое малое — пудов тридцать — сорок. Вот богатство, а? Знаешь, сколько можно выручить за них весной на базаре? Хи, целое состояние! — Сайфи наклонился ближе к Нэфисэ и прошептал, блестя масляными глазками: — А потом, может, подвернется жених — молодой, красивый, тебе под стать, а? Хи-хи-хи!..

Нэфисэ с трудом удержалась, чтобы не ударить этого гримасничающего человека по лицу.

— Бесстыжий! Негодяй! — крикнула она вне себя и кинулась стремглав в деревню.

5

Старики и старухи, откликнувшиеся на призыв Айсылу, горячо принялись за работу и значительно облегчили дела «Чулпана». Старики косили горох и чечевицу, ставили вслед за жнецами высокие скирды. Старухам выделили участок ячменя и пшеницы у самой деревни, где они и трудились в меру своих сил.

Айсылу, как дочь, заботилась о них, старалась всячески подбодрить.

— Если старухи не попьют хорошего чаю, у них головы разболятся и в глазах потемнеет, — говорила она и выписывала из Казани чай в пачках и кисленькие конфеты. Посоветовала отпускать молоко с фермы тем, у кого коровы остались яловыми. Каждый день приходила к старикам и рассказывала о событиях на фронте, читала газеты или попросту утешала ласковым словом.

— Бабушки мои! — говорила она. — Сидеть бы вам сейчас дома да отдыхать, но уж если вышли помогать, так давайте будем трудиться так, чтобы сыновья-фронтовики спасибо сказали. Постараемся, так ведь?!

Старушки жали целыми днями, ревниво следя друг за другом, стараясь обогнать сверстниц. Следом за ними выстраивались суслоны из аккуратных — соломка к соломке — по-девичьи затянутых в талии снопов. Рассказывая вещие сны, загадывая их на скорую гибель злодея Гитлера и возвращение сыновей, они незаметно сжали весь ячмень и уже почти одолели пшеницу.

Вместе с другими здесь трудилась и Хадичэ. В молодости она была славной жницей, поэтому и теперь выполняла определенную для старух норму без особого труда, еще задолго до возвращения стада.

Сегодня Хадичэ сжала свою полоску и поставила копны, а солнце, показалось ей, все еще высоко.

«Дай-ка щелкну их по носу!» — подумала она, поглядев на старых подруг, и опять взялась за серп.

Настоящая искренняя близость, связывавшая Хадичэ со снохой, внезапно оборвалась с того самого сенокоса и уже не могла возобновиться. Им обеим не хватало живительного тепла прежней дружбы.

Нэфисэ молча сносила ревнивые упреки старухи, боялась обидеть ее необдуманным словом. «Нет горя горше материнского!» — оправдывала Нэфисэ свекровь и пуще прежнего заботилась о ней. «Тебе трудно в гору с ведрами подниматься, ты старая», — говорила она и бегала по многу раз к речке, таскала воду, даже когда возвращалась с дальнего поля на одну только ночь. «Тебе тяжело, я сама сделаю», — твердила она и колола по ночам дрова, мыла полы, стирала белье.

Открытая душа невестки, ее приветливость и незлопамятность смягчали сердце Хадичэ. Ей было по душе и то, что невестка вырастила лучшую в районе пшеницу и добилась своим усердием уважения старших в деревне.

«Ай-хай, не напраслину ли возводят на нее?» — сомневалась иногда старуха.

Но когда все поднятое со дна души начинало утихать и в доме воцарялся мир, длинные языки вновь посыпали солью раны Хадичэ.

— Оказывается, Нэфисэ остыла к Зиннату, — говорили они. — Она так и заявила: «Попомню я ему старое зло, будет он еще по мне сохнуть! Вот только пшеничку получу, любого поставлю на колени!» А сейчас на нее Хайдар метит, целый день вокруг вертится.