Честь

— Ну, ну, послушаем, какой ты теперь.

Густые черные брови Хайдара чуть сдвинулись. Он охотно заговорил, то глядя на своего собеседника, то опуская голову, словно прислушиваясь к самому себе.

— По правде говоря, Джаудат-абы, я только на фронте по-настоящему понял и оценил нашу жизнь. В молодости ведь на все смотришь легко, поверхностно... Сейчас многое я вижу в новом свете. Я десять месяцев был на передовой. До самого ранения... Многое пришлось повидать, Джаудат-абы. Даже больше, чем следует...

Нет, это был не прежний восторженный, легковерный юноша. Перед Мансуровым сидел двадцатичетырехлетний мужчина, офицер, который прошел тяжкий путь войны, выдержал схватку со смертью. Мансуров думал, радуясь: «Вырос джигит! Пожалуй, такую науку он бы ни в одном институте не постиг».

— Издавна существует мнение, — продолжал Хайдар, — что человек на войне черствеет, грубеет, что в нем берут верх дикие, животные инстинкты. На первый взгляд это как будто бы так. Действительно, война как будто топчет все чистое, святое. Однако это только на первый взгляд. Советский солдат беспощаден к врагу, сердце его превращается в камень, когда он идет на смертный бой. Но это же сердце обливается кровью, когда немецкие самолеты пролетают в сторону Москвы, словно они крылом его задели; это сердце разрывается на части при виде горящей деревни. Когда мы, бывало, входили в освобожденное от врага село, хотелось обнять, как родного человека, первую придорожную березку. — Хайдар внимательно взглянул на Мансурова. — Вы не думаете, что я стал слишком сентиментальным?

Мансуров засмеялся.

— А что? Тебе самому так кажется? — Привстав, он бросил в пепельницу окурок. — Нет, Хайдар, не думаю. Несчастлив тот, у кого нет родного края, о котором он может тосковать, нет любимого человека, увидеть которого он стремится, — сказал он, закуривая новую папиросу. — Советского солдата вдохновляет гуманнейшее чувство защиты родины. Большевики всегда были гуманистами и воспитывали в народе лучшие качества, присущие свободному человеку.

— Да, да!.. — воскликнул взволнованно Хайдар. — Любовь к родине — великое, несравненное чувство, которое в тяжелые для страны дни разгорается еще ярче, раскрывает еще глубже значение и смысл жизни. Я понимаю теперь, когда Герцен в темные ночи России забил призывно в «колокол», им руководило то же священное чувство.

Мягкий голос Хайдара напрягся от волнения.

— Я видел, как простой деревенский парень, вчерашний колхозник, не задумываясь, бросился к вражескому доту и закрыл своим телом амбразуру, откуда строчил пулемет. Я видел, как совсем юный комсомолец бесстрашно кинулся в гущу фашистских головорезов. Некоторые скажут: исступление! Порыв! А я говорю: высшая форма проявления патриотизма! Все светлые, большие чувства, владевшие душой подлинного героя, вспыхивают в нем в этот миг ярким пламенем. И знаете, Джаудат-абы, те юноши-герои кажутся мне вестниками коммунизма, пришедшими встретить нас из будущего...

— Ты, дружок, как вижу, даже побыв в горниле войны, остался неисправимым романтиком, — засмеялся Мансуров. — Никакие снаряды, видно, не смогли вышибить этого из тебя. К какому же ты пришел заключению?

Вместо ответа Хайдар начал читать стихи:

Родной язык, святой язык, отца и матери язык, — Как ты прекрасен! Для меня огромный мир в тебе возник...

— Деревенский парень, который закрыл своим телом амбразуру, впервые услышал прекрасные слова Тукая от учителя. Учитель же пробудил в нем и первое чувство любви к родине! Я горжусь тем, что я учитель. Там, на фронте, я много думал о детях, скучал по ним. И если мне довелось остаться в живых, то не только для того, чтобы отдыхать, попивая айран.

Мансурову была по душе горячность молодого человека.

— Это хорошо, что работа педагога для тебя не случайное дело. — Мансуров по привычке взглянул на часы, чем очень смутил Хайдара.

— Я утомил вас, Джаудат-абы? Вы знаете, и в окопах и в госпитале я передумал о многом, но рассказываю вам первому обо всем...

— Я слушаю с большим вниманием, Хайдар, — успокоил его Мансуров. — У меня есть время.

— Ну, значит, мое счастье!.. Мы говорили о воспитании молодежи. Так вот, подумайте, какими невиданными темпами шагали до войны наши колхозы! Как росло их благосостояние, развивались экономическая мощь и техника! Можем ли мы то же самое сказать о культуре? По-моему, нет. Возьмем хотя бы такой вопрос: большинство колхозной молодежи получает семилетнее образование. А потом? С таким образованием далеко не уйдешь...

— А что ты предлагаешь?

— Мне думается, Джаудат-абы, нам и в этом следует взять пример с города. Почему бы не открыть в колхозах вечерние школы? Пусть молодежь без отрыва от работы получает законченное среднее образование.

Мансуров встал и начал ходить по комнате.

— Хорошая мысль! — сказал он, останавливаясь перед Хайдаром. — И не так уж сложно будет ее осуществить.

— Думается мне, Джаудат-абы, после войны наша страна пойдет вперед еще быстрее. Колхозы получат сложную технику. Я верю, скоро колхозами будут управлять люди с высшим агрономическим образованием. Животноводческие фермы начнут выводить невиданные до сих пор породы скота. Рядовые колхозники пойдут учиться в вечерние университеты. И к этому мы должны готовиться...

— Что ж, эти твои мечты не так уж далеки от действительности. А готовиться нужно. Ты прав. Мы еще с тобой потолкуем об этом... Еще что?

— Если позволите, у меня есть одна просьба.

— Пожалуйста!

— Вы, конечно, помните, что в связи с войной у нас в Байтираке приостановили строительство семилетки. Наши ребята и дети из соседней деревни вынуждены ходить в аланбашскую школу. А в зимнюю стужу, вы сами знаете, нелегко им туда бегать. Вот я и думаю: не сможем ли мы сообща с соседними колхозами достроить сейчас нашу школу? — Хайдар усмехнулся. — Это — самая маленькая моя мечта, Джаудат-абы! Наиболее близкая к осуществлению.

Мансуров задумался. Обещать сразу он не хотел, приходилось считаться с реальными возможностями.

— Трудное это дело, брат, в нынешних условиях. Сложно с материалами, со стеклом. И строителей маловато. Но подумаем, посоветуемся... Ты мне дня через два позвони.

«А здорово было бы избрать его секретарем райкома комсомола! — подумал вдруг Мансуров, но, взглянув на худое, болезненное лицо Хайдара, добавил про себя: — Рано. Как бы не надорвался! Пусть окрепнет немного».

Из кабинета выглянула Эльфия:

— Папа, Казань вызывает.

— Да?.. Я отлучусь ненадолго, — сказал Мансуров Хайдару и, положив перед ним портсигар, прошел в свою комнату.

Вскоре вошла Эльфия и стала убирать посуду со стола. Она была теперь в защитной гимнастерке, с противогазом через плечо. И гимнастерка, и маленькая пилотка очень шли молодой девушке.

— Я вижу, вы куда-то торопитесь?

— Да. По ночам приходится дежурить на посту противовоздушной обороны.

— На пристани? Или дальше?

Эльфия засмеялась:

— Ну, этого я вам не скажу, военная тайна. Не думайте, что у нас в Якты-куле все такие простаки.

— Что ж, возьмите меня в помощники. Я все-таки офицер...

— Неплохо бы, конечно. Да уж ладно, отдыхайте.

Эльфия привела стол в порядок, взяла в руки фотографию матери. Задумалась. Хайдар, желая исправить давешнюю оплошность, спросил, есть ли какие-нибудь известия от Джаухария-апы. Лицо Эльфии сразу погрустнело. Она поставила карточку ближе к свету.

— Давно уж она не пишет, — вздохнула она. — Последнее письмо получили в мае.