Честь

— Повторяю еще раз: чтобы к ночи здесь очереди не было!

— Туговато у нас, товарищ Мансуров! — тянул тот. — Не хватает весовщиков, не поспевает лаборатория...

— Если б дела шли гладко, мы с тобой не нужны были бы здесь... Ну, ладно, договорились! Я тебе на помощь человека пришлю.

Тут Мансуров увидел Хайдара, и лицо его сразу посветлело:

— А, гвардеец, здравствуй! Благополучно ли вернулся?

— Вернулся, товарищ Мансуров! — Хайдар сунул палку под мышку и протянул руку. — Я очень рад вас видеть. Как раз к вам в райком шел.

— Вот и хорошо! Пойдем вместе!

Но тут к секретарю подбежала запыхавшаяся молодка с рожью в переднике.

— Товарищ Мансуров, — закричала она, — что же это за люди! Влажная, говорят, рожь. Да как же это может быть? Когда молотили, не была влажной, потом целый день еще на солнце сушили.

Пока объяснялись с ней, подошел седоусый капитан с буксира, после него — врач в белом халате с ближайшего медпункта.

Хайдар приглядывался к Мансурову. Война изменила и этого энергичного человека. На выпуклом лбу пролегли морщины, сбежал румянец с лица, и волосы сильно посеребрила седина. Лишь каштановые усы, чуть спускающиеся на углы губ, да ясные голубые глаза остались прежними.

Попрощавшись наконец с обступившими его людьми, Мансуров снова обратился к Хайдару:

— Я в первый же день слышал о твоем приезде. Собирался проведать, да видишь, брат, дела! Хлеб!.. По ноге, значит, ударило тебя, хромаешь? Кости не раздробило? Болит сильно?.. Не очень?.. Вот и хорошо!

Секретарь все расспрашивал, а сам испытующе глядел на Хайдара: «Каким вернулся? Как его вышколила война?»

— Нет, Джаудат-абы, ничего опасного, — ответил Хайдар, смущенный вниманием. — Хоть и хромаю, да на своих ногах, как видите!

— Замечательно! А тут, понимаешь, столько горьких известий приходит...

Мансуров рассказал Хайдару о гибели второго секретаря райкома и еще некоторых активистов района.

— Ты ведь сам знаешь, какие это были люди! — с грустью проговорил он. — Вот хотя бы Газиз... Ведь для партии он был не просто Газиз Акбитов, а талантливый агроном, вдохновенный строитель будущего. Да и только ли Газиз? Сколько потеряли мы комбайнеров, трактористов, а может быть, будущих писателей, музыкантов, философов! Если б не война, у нас в районе заработали бы уже электростанция, четыре кинотеатра, консервный завод; мы заложили бы плодовые сады на берегу Волги... — Он как-то внезапно остановился и глубоко вздохнул, — видно, встали перед ним все те, кого он сам проводил на фронт и кто уже не вернется. — Подумать только, — воскликнул он гневно, — каких бесценных людей погубили проклятые фашисты!..

Тут он вспомнил о раненой ноте Хайдара.

— Подожди-ка! Почему мы тут стоим? Ведь у тебя нога больная. Поедем со мной!

Они уселись в тарантас, и беспокойная вороная, фыркая и прядая ушами, легко понесла их к Якты-кулю.

Выехав на луг, Мансуров ослабил вожжи и повернулся к Хайдару.

— Надолго ли вернулся?

— Отпустили на пять месяцев... Только едва ли так долго усижу. События-то вон как разворачиваются...

— Да, да... Раскаты боев доносятся уже до нас... Окрепнуть-то успеешь все-таки. — Мансуров взглянул на вытянутую ногу Хайдара. — Ты еще не рассказал, как тебя ранили...

Хайдар пошевелил ногой и нахмурился. Вероятно, ему не очень хотелось говорить об этом.

— Кажется, ты и в живых-то случайно остался?

— Что ж, война есть война, Джаудат-абы. На войне удивляет не смерть человека, а то, что жив остался.

— Ну, это не очень верно... Во всяком случае, при неизбежных жертвах мы должны так бить врага, чтобы он понял, что уничтожить советский народ нельзя, что сам он, враг, будет уничтожен... Вот ты... Ведь ты сам вызвал огонь на себя!

— Что ж, я был лишь целью, крошили фашистов.

— Крошили фашистов!.. Но ведь ты мог погибнуть! Этого-то фашисты и не понимают.

— Да иначе я поступить не мог.

После своего приказа стрелять по водокачке, на башне которой находился он сам, Хайдар пережил такие минуты, что рассказать о них кому-нибудь был бы не в силах. Даже воспоминания об этом волновали его.

...Начали падать один за другим снаряды. Фашисты в смятении кинулись врассыпную. Снаряды, разрываясь, вздымали вокруг фонтаны огня и камней. Один, другой... еще один... Хайдар прекрасно понимал, что если не этот, так другой снаряд врежется в башню. Он выполнил свой долг командира и солдата. В тот момент он не думал о смерти. Им тогда владела лишь радость истребления врага, и он исступленно стрелял по мечущимся внизу зеленоватым фигурам.

Но Мансурову Хайдар сдержанно рассказал только о том, как он передал по телефону команду, как вскоре осколком снаряда был убит стоявший рядом с ним сержант, как после двух попаданий рухнула башня и он потерял сознание.

Вглядываясь в сильное, мужественное лицо джигита, Мансуров приметил холодные, как льдинки, искры в его глазах и, хотя Хайдар больше ничего не рассказывал о себе, понял, что пережил лейтенант. «Наверное, такое лицо было у него, когда рядом разрывались снаряды!» — подумал он и, не расспрашивая больше, перевел разговор на другое.

Вороная быстро домчала их до Верхней улицы и, словно боясь, что ее погонят дальше, круто свернула с дороги и остановилась у высоких решетчатых ворот. Мансуров слез с тарантаса и ласково взглянул на удивленного Хайдара.

— Добро пожаловать! Будешь гостем в моем доме. Посидим, поговорим...

— Спасибо... Если не помешаю...

— Разве желанный гость может быть помехой? Давай заходи.

2

Они вошли в прихожую большого, под железной крышей деревянного дома. Навстречу им вышла молоденькая девушка с приятным тонким личиком. Она была в легком цветном платье с короткими рукавами; черные пышные волосы спадали до плеч.

— Познакомьтесь, — сказал Мансуров, — моя дочь Эльфия, студентка. А этот товарищ — педагог и артиллерист Хайдар Гайсин. Из «Чулпана».

Девушка протянула ему загорелую руку и приветливо улыбнулась.

— Здравствуйте! Заходите!

Она провела их в просторную комнату с террасой, выходящей в сторону Волги. В открытую дверь направо были видны большой письменный стол с телефоном и книжные шкафы.

«Кабинет Мансурова», — подумал Хайдар.

Эльфия заботливо смахнула соринки с френча отца и начала рассказывать, кто звонил и кто спрашивал его.

— Иван Петрович звонил уже два раза. А давеча Казань тебя вызывала. Там на столе у тебя все записано.

— Правильно... Сейчас со всеми переговорю. Ты, Хайдар, посиди, я скоро освобожусь.

Мансуров ушел в свою комнату, куда-то исчезла и Эльфия.

Здесь было гораздо прохладнее, чем на улице. Вероятно, от множества цветов на окнах, разлапистых фикусов в кадках на полу комната была пронизана каким-то рассеянным зеленоватым светом. Хайдару бросилась в глаза большая фотография, стоявшая на круглом столе в тени обливного кувшина с красными маками. Он подошел ближе и увидел статную женщину в форме капитана медицинской службы, с орденом Красной Звезды на груди. В памяти его возникла такая же красивая и чернобровая, как Эльфия, женщина — районный врач.