Чудо мироточения

Наверняка, если бы епископ допускал, будто неодушевленным предметам свойственно плакать, восхищенный возглас никогда не родился бы в его груди (а летописцам не пришло бы в голову писать об этом). Нет, святитель Иоанн не хуже нас знал, что плачут люди, но никак не их изображения.

Мне могут сказать – неужели я спорю с тем, что наука уничтожила суеверия. Нет, не спорю, уничтожила. Но какие?

В Древней Руси верили, например, что львица рождает детеныша мертвым и слепым, а на третий день лев дует на него, и тот оживает. («По трех же днех приидет лев и дунет в ноздри ему и оживет».) Вера эта была основана на невежестве, и наука ее уничтожила. Но оживление львенка было именно научным представлением. Сочинение «Физиолог», откуда взят этот пример, нигде не говорит о чуде.

«Вера в чудеса зиждется не на невежестве, она и возможна только постольку, поскольку существует знание… – пишет английский писатель Клайв С. Льюис. – Если бы нам предлагали считать чудеса нормальным явлением, с развитием науки в них было бы все труднее верить.

Именно так уничтожила наука веру в людоедов-муравьев, в одноногих людей, в острова, притягивающие корабли, в русалок и драконов. Но все это и не считалось чудесами – сведения эти были, в сущности, наукой, и другая, лучшая наука опровергла их. С чудесами все иначе. Когда заранее известно, что речь идет об инородном вторжении в природу, никакие новые познания не могут ничего внести. Основания для веры и неверия всегда те же самые».

Итак, основания для веры и неверия всегда те же самые – и сейчас и тысячу лет назад. Но коль скоро мы заговорили о том, почему люди отрицают чудесное, нужно упомянуть об одном распространенном суждении. Вот оно: законы физики незыблемы, «необходимо истинны». Нарушение их – внутреннее противоречие. Никто и ничто не властно преступать установленные законы, а значит, чудеса в принципе невозможны.

Это рассуждение выглядит безупречным, но вот вопрос: действительно ли чудо нарушает законы? Немного подумав над этим, мы поймем, что ответить «да» можно только при одном допущении – что все существующие законы нам известны. В этом случае мы действительно можем быть уверены, что чудес нет и не предвидится, и тогда нам остается только посвятить жизнь борьбе с суевериями.

Но вдруг какой-то из законов мы пропустили? Дикарю, живущему на экваторе, трудно поверить в то, что вода бывает твердой и белой, а люди ходят по ней, как посуху, – он ничего не знает о таком факторе, как мороз, и о таком законе, как замерзание воды при температуре ниже нуля. Конечно, мы можем утверждать, что мироточения не бывает, потому что мы никогда не видели, чтобы что-то текло «из ниоткуда». Но разве не тем же аргументом пользовался житель экватора, оспаривая существование льда?

Нет, чудо не отрицает привычные нам законы; просто оно говорит, что задействованы новые законы, новые, неизвестные факторы.

Так об этом говорит и Блаженный Августин: «Чудо не противоречит законам природы; чудо противоречит нашим представлениям о законах природы».

«Необходимость, неизбежность законов не опровергает возможности чудес, но подтверждает, что они возможны при вмешательстве некоей дополнительной силы, – пишет Льюис. И добавляет: – Чудо не беспричинно и не лишено последствий. Причина его – Бог, последствия идут по законам природы».

Но, кажется, мы добрались до главного. Не здесь ли кроется главная причина, по которой люди и сейчас отвергают чудеса? Может быть, им просто не хочется признать существование этой «дополнительной силы»? Ведь мы только-только стали привыкать к тому, что «хрустальный свод расколот на куски, и небеса проветрены от Бога»…

* * *

«Чудо всегда страшит», – сказал современный мыслитель. Страшит потому, что свидетельствует о некой могучей, таинственной силе, берущей начало за пределами привычных человеку вещей. И мы готовы на все, лишь бы избавить себя от признания этого неприятного факта.

«В наши дни, – писал Льюис, – даже терпимые к чуду историки долго примеряют естественные объяснения событий. Они примут сколь угодно невероятное объяснение, лишь бы не чудо. Коллективные галлюцинации, массовый гипноз, искусный заговор людей, ни в чем другом не проявивших склонности ко лжи и ничего на ней не выгадавших, весьма невероятны, столь невероятны, что к ним прибегают исключительно в этих случаях. Все лучше чуда».

Чудо страшит современного человека, потому что свидетельствует о Боге. Но тот, кто все-таки приходит к Нему, уже не боится чудес. Ему открывается то, что Создатель благ, и ужас в его душе сменяется благодарностью и покоем.

Об этом замечательно пишет архиепископ Иоанн (Шаховской), богослов и поэт:

Я грешен тем, что чуда не хотел,
Я убегал в поэзию от чуда,
Но только чудом я дышал и пел,
И чудо все стекалось отовсюду.


Сбегало чудо в мир со всех концов,
Со всех страниц, со всех тысячелетий.
Мне открывалось чистое лицо Любви.
И чудо завершалось с этим.

(«Бегство от чуда»)

Когда читаешь древние и современные книги о православных святынях, сразу замечаешь, как спокойно в них рассказывается о чудесах. Но в самом деле, если мы верим, что существует Бог, для Которого нет ничего невозможного, то чему тут особенно удивляться? Чудесно все – и то, что мы живем и дышим, и то, что мы видим кругом, – ведь все это творение Бога.

Часть I
Мироточивые иконы

Глава 1
Исторические свидетельства о плачущих иконах VI–XIX вв

По-гречески икона – «образ, изображение». Иконы возникли на заре христианства. Как пишет церковный историк Евсевий Кесарийский, сам Иисус Христос дал свой образ, запечатлевшийся на плате эдесскому царю Авгарю. Тот же Евсевий сообщает, что евангелист Лука, по профессии живописец, оставил после себя несколько икон Божией Матери. О изначальном существовании икон в Церкви свидетельствуют упоминания о них у писателей II и III веков: Тертуллиана, Минуция Феликса, Климента Александрийского, Мефодия Тирского, Оригена. Священные изображения мы находим и в катакомбах, где первые христиане собирались во времена гонений.

В Православной Церкви икона – это не просто иллюстрация к Евангелию.

«Икона есть зримое напоминание о Боге и призыв к Нему, – писал выдающийся русский философ Иван Александрович Ильин. – Она есть, подобно храму, как бы дверь Божия».[3]

Отец Павел Флоренский в своем сочинении об иконах использовал другое сравнение: «Как чрез окно вижу я Богоматерь, Самую Богоматерь, и Ей Самой молюсь, лицом к лицу…».[4]

Но окна и двери имеют одну особенность. Мы можем войти в дверь и передать что-то в окно, а кто-то может войти через дверь к нам или передать нам что-то через окно.

В той же главе Ильин пишет: «Икона является… благодатною дверью к Богу, способной не только сосредоточивать духовные излучения людей, но по вере их – могущей и передавать им свыше всемогущие Лучи Божией благодати (чудотворные иконы)». Ему вторит и отец Павел Флоренский: «Все иконы чудотворны, т. е. могут быть окнами в вечность, хотя и не каждая данная икона уже была таковою».

Итак, «все иконы могут быть чудотворны». В самом деле, примеры священных изображений, от которых совершались чудеса, мы находим уже в первые века существования Церкви.