Чудо мироточения

– Ах, отец, что ты говоришь! – с ужасом сказала Пелагеюшка, за защитой обращаясь к княжне Марье.

– Это обманывают народ, – повторил он.

– Господи Иисусе Христе, – крестясь, сказала странница. – Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал «Монахи обманывают», да как сказал, так и ослеп. И приснилось ему, что приходит к нему Матушка Печерская и говорит: «Уверуй мне, я тебя исцелю». Вот и стал проситься: повези да повези меня к ней. Это я тебе истинную правду говорю, сама видела. Привезли его слепого, прямо к ней, подошел, упал, говорит: «Исцели! отдам тебе, говорит, все, чем царь жаловал». Сама видела, отец, звезда в ней так и вделана. Что ж – прозрел! Грех говорить так. Бог накажет, – поучительно обратилась она к Пьеру.

– Как же звезда-то в образе очутилась? – спросил Пьер.

– В генералы и Матушку произвели? – сказал князь Андрей, улыбаясь.

Пелагеюшка вдруг побледнела и всплеснула руками.

– Отец, отец, грех тебе, грех, у тебя сын! – заговорила она, из бледности вдруг переходя в яркую краску.

– Отец, что ты сказал такое, Бог тебя прости. – Она перекрестилась. – Господи, прости его. Матушка, что же это?.. – обратилась она к княжне Марье. Она встала и, чуть не плача, стала собирать свою сумочку. Ей, видно, было и страшно, и стыдно, что она пользовалась благодеяниями в доме, где могли говорить это, и жалко, что надо было теперь лишиться благодеяний этого дома.

– Ну, что вам за охота? – сказала княжна Марья. – Зачем вы пришли ко мне?..

– Нет, ведь я шучу, Пелагеюшка, – сказал Пьер. – Princesse, ma parole, je n’ai pas voulu l’offenser,[10] я так только. Ты не думай, я пошутил, – говорил он, робко улыбаясь и желая загладить свою вину.

Пелагеюшка остановилась недоверчиво, но в лице Пьера была такая искренность раскаяния и князь Андрей так кротко смотрел то на Пелагеюшку, то на Пьера, что она понемногу успокоилась.

Странница успокоилась и, наведенная опять на разговор, долго потом рассказывала про отца Амфилохия, который был такой святой жизни, что от ручки его ладаном пахло, и о том, как знакомые ей монахи в последнее ее странствие в Киев дали ей ключи от пещер и как она, взяв с собой сухарики, двое суток провела в пещерах с угодниками. „Помолюся одному, почитаю, пойду к другому. Сосну, опять пойду приложусь; и такая, матушка, тишина, благодать такая, что и на свет божий выходить не хочется“.

Пьер внимательно и серьезно слушал ее. Князь Андрей вышел из комнаты. И вслед за ним, оставив божьих людей допивать чай, княжна Марья повела Пьера в гостиную.

– Вы очень добры, – сказала она ему.

– Ах, я, право, не думал оскорбить ее, я так понимаю и высоко ценю эти чувства».

Итак, странница Пелагеюшка рассказывает о мироточении образа Печерской Божией Матери и о некоем генерале («анарале»), который, не поверив чуду, ослеп, но покаялся и прозрел, после чего пожертвовал на украшение ризы для иконы свой орден, некогда пожалованный ему царем. Княжна Марья, сама глубоко верующая и искренне симпатизирующая «божьим людям», приходит в смущениe от этого рассказа, а Пьер Безухов и Андрей Болконский откровенно смеются над странницей. Они убеждены, что чудес нет, престо «монахи обманывают народ».

В этом месте романа Толстой показал все то, из чего слагается вера простых людей: тут и любовь к посещению святых мест, и глубокое уважение к священству, и теплое отношение к божьим людям – юродивым, и благоговейное почитание икон Божией Матери и святых мощей… Но у слушателей Пелагеюшки – графа и князя – все это вызывает плохо скрываемую улыбку. Впрочем, Безухов и Болконский не волки, у них есть совесть. Они способны «подняться» над предрассудками, простить темным странникам их невежество, даже сыграть в нужный момент – ведь князь Андрей и Пьер «так понимают и высоко ценят эти чувства».

Конечно, понимают и ценят именно потому, что имеют их сами. Вот только направлены «эти чувства» у них на другой предмет. Пьер, например, принимает посвящение в масоны в некой «темной храмине», где ему тыкают шпагой в голую грудь, отдает себя в полное послушание «благодетелю» – старому масону Баздееву, сочиняет для масонской ложи заповеди любви. Удивительное дело: проявляя столько критичности, столько рассудочности, когда дело касается Православия, он с такой легкостью доверяется всему, что связано с франкмасонством!

Пьер Безухов недаром был любимым героем Толстого. Пожалуй, многое из того, что говорилось выше, было характерно и для самого писателя. Толстой был очень критичен в отношении учителей Церкви, но преображался, когда речь заходила об учителях даосизма; он с большим недоверием отнесся к словам оптинских старцев, но был просто очарован Руссо… Писателя не удовлетворяло христианское учение о любви и всепрощении, и он создал свою доктрину – о непротивлении злу насилием. Толстой и его многочисленные последователи (толстовцы), по меткому замечанию Ивана Ильина, неожиданно стали «гуманнее апостола Павла и преподобного Сергия, милосерднее апостола Петра и любвеобильнее Патриарха Гермогена…»

До поры до времени образованные люди России, подобно героям романа Толстого, хотя и считали веру простого народа невежеством, но все же относились к ней снисходительно, терпели ее. Однако вскоре, это было неизбежно, должны были появиться и более радикально настроенные господа. И они появились.

«С помощью религии и церкви господствующие классы затуманивают сознание рабочих и трудящихся слоев крестьянства, превращая их в покорных рабов капиталистической, помещичьей и кулацкой эксплуатации. В Советской стране миллионы колхозников, сознательно участвующих в борьбе за строительство социализма, уже порвали с религией, осознав ее вред для трудящихся. Но немало еще есть верующих в поповские и кулацкие сказки как в городе, так и в деревне. Немало, следовательно, надо поработать, чтобы убедить верующих в противонаучности и вредности библейских сказок», – писал академик и профессиональный атеист Е. М. Губельман-Ярославский, сотрудник журнала «Безбожник».

Чтобы представить христианство в виде «поповской сказки» нужно было, действительно, «немало потрудиться». Впрочем, в выборе средств «просветители» не стеснялись.

Были в Древней Греции такие ученые мужи – софисты. Они могли доказать собеседнику все что угодно – даже то, что у него есть рога. И делали это, например, так: у некоторых живых существ есть рога. Кошки рогов не имеют. Ты живое существо, но ты не кошка – значит, у тебя есть рога.

Писатель-атеист Н. И. Юдин в своей книге «Правда о петербургских „святынях“» отвел немало места феномену плачущих икон, перемежая привычную идеологическую болтовню софизмами – то есть формально правильными, но ложными по существу умозаключениями, основанными на внешнем сходстве явлений и неправильном подборе исходных положений (сохраняю орфографию оригинала):

«…наибольшее распространение получили „чудотворные“ иконы богоматери – „пречистой девы“, „царицы небесной“, „заступницы рода христианского“. Богоматерь, или богородица, известна еще в древнем мире как мифическая покровительница плодородия и деторождения. Почетное место женского божества в религиозных культах объясняется пережитками далекого матриархата, во времена которого женщина была родоначальницей племени. <…>

Каждый монастырь и каждая церковь стремились обязательно обзавестись „чудотворными“, так как они приносили большие доходы. Ради этого духовенство устраивало „явления“ икон или же фабриковало „плачи богородиц“… Нередко „плачи богородиц“ использовались в политических целях. В самый разгар петровских реформ недовольное ими духовенство пыталось поднять против „царя-антихриста“ религиозный фанатизм масс. В одной из петербургских церквей вдруг „заплакала“ богородица. Бывший на Ладожском озере царь немедленно прискакал в столицу. Он разоблачил нехитрую поповскую механику, предал организаторов „чуда“ телесному наказанию и опубликовал приказ: „Приказываю, чтобы отныне богородицы не плакали. Если же богородицы еще заплачут маслом, зады попов заплачут кровью“ (Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России. Ч. VII. М., 1789. С. 94–97)».[11]

История с петербургской иконой в свое время входила во многие атеистические брошюры, и в наши дни ее часто используют в качестве аргумента против «клерикальных чудес». А между тем перед нами всего-навсего пример софизма. Вот он: все православные чудеса – не что иное, как обман. Почему обман? А потому обман, что Петр I разоблачил одного обманщика…

Логика железная, но с таким же успехом можно доказать все что угодно, например, что все писатели-атеисты – евреи. (Губельман-Ярославский – еврей. Он – писатель-атеист. Следовательно, все писатели-атеисты – евреи.)