Чукотка

Мы идем снова, уже с тревогой на душе. Наконец мы упираемся в стену. С радостью нащупываем дверь, забитую снегом.

Лятуге усиленно начал работать ногами и скоро прокопал вход, но дверь была заперта на засов.

Лятуге в недоумении остановился. Он не посмел стучать, и тогда мы в две пары ног дали знать обитателям этого дома о своем приходе. "Отвалилась" от снежной стенки дверь, и мы с шумом вкатились в сени, словно в берлогу медведя.

– Ка-ако-мэй!* - встретил нас больничный сторож Чими. Он даже забыл нам сказать обычное чукотское приветствие. И лишь спустя некоторое время, когда мы уже отряхивали снег, спросил:

– Вы пришли?

[Какомэй - междометие, выражающее удивление.]

В один голос мы ответили:

– И-и!
– что означало: "Да, мы пришли".

Оказалось, что Лятуге привел нас вместо дома учительницы в больницу. Или он сбился с дороги, или не понял нас. Вернее всего, не понял.

Нас встретил врач, еще более, чем сторож, пораженный неожиданностью визита.

– Сумасшедшие!
– закричал он.
– Да разве можно в такую пургу! Как хотите, а обратно я вас не выпущу: еще потом зададите мне работу обмороженные конечности резать.

– Доктор, вам же все равно делать нечего!
– пошутил учитель. Больных-то ведь нет у вас.

Доктор неодобрительно посмотрел на учителя.

Мы разделись и прошли в комнату доктора.

– Ну, друзья мои, должен вам сказать, что ваши шутки с пургой легкомысленны.

– Нет, доктор!
– с комсомольским задором возразил Володя.
– Это, знаете ли, тренировка. Она необходима. Мало ли что может случиться, а мы не умеем ходить в пургу. Вам тоже, доктор, обязательно надо поучиться. Может быть, и пригодится.

– Ну, довольно, довольно! Вы, батенька мой, не на митинге, чтобы меня агитировать! И, кроме того, ты вот один, как перст, а у меня в Ленинграде жена, как тебе известно, дети. А впрочем... ну вас к лешему!

В комнате доктора уютно, чисто и очень светло. Он добился все-таки лампы-"молнии".

Стол засыпан картами. Доктор раскладывал пасьянс.

Собирая карты, он сказал:

– Не сошлось, знаете ли!

– Что не сошлось, Модест Леонидович?

– А так, свои домашние, семейные дела!

Доктор снял очки, засунул их в футляр и пошел распорядиться о кофе.

Как ни интересно было побродить в непогодь, но приглашение врача переночевать у него мы приняли с удовольствием.

В теплой комнате мы сидели вокруг стола и с наслаждением пили замечательный кофе, закусывая коржиками и хворостом докторского изготовления. Наш доктор слыл на культбазе изысканным гастрономом. С ним мог соперничать только лишь пекарь китаец.

На культбазе не было настоящего коровьего молока. По нем, однако, никто не скучал, а доктор сделал даже изобретение. Он брал сгущенное молоко, добавлял в него уксусной эссенции и целыми часами взбивал: получалось нечто вроде настоящей сметаны. Каждый старался снискать докторское расположение, в противном случае он оставался надолго без блинов со сметаной.

– Да ведь Лятуге тоже небось хочет закусить!
– спохватился доктор, любивший этого глухонемого парня.
– Постойте, я сейчас его притащу сюда.

Доктор вышел из комнаты.

Спустя несколько минут он возвратился растерянный и, стоя в дверях, сокрушенно сообщил:

– Вот дитя природы! Ушел ведь! Один! Подумать только!

Действительно, Лятуге заключил, что ему больше здесь делать нечего, и ушел в школу. Одному идти было гораздо лучше: по крайней мере никто не тянул сзади.

За окном бушевала пурга. Приятно было сидеть в тепле. А ведь часто пурга застает каюров в дороге! Тогда каюр подставляет щеку под ветер и покрикивает на собак. Направление ветра служит ему компасом.

– Да, страшная вещь стужа, - начал доктор.
– Во время германской войны я служил военным врачом. И вот однажды зимой - было, как сейчас помню, двадцать шесть градусов мороза - в госпиталь привезли мне сразу восемнадцать обмороженных солдат. Вы, должно быть, не знаете, что в старой армии в валенках не разрешалось ходить. Мороз, не мороз, а топай в кожаных сапогах. Назывались они "голые сапоги". Разрезали солдатам сапоги, сняли; смотрю - ноги чернеть стали. Делать нечего, надо ампутировать. Вот досталось работенки! Да ведь это не в настоящих больничных условиях, а в полевом госпитале! Как вспомню про эти ноги, так от мороза подальше, закончил доктор.

– Это что, доктор! Вам и карты в руки, затем вас и учили, - сказал Володя.
– А вот здесь, на Чукотке, в двадцать четвертом году не было ни одного доктора и ни одного фельдшера. Начальник милиции обморозил руки. Приехал на факторию - еле-еле отогрелся, а спустя некоторое время руки у него стали чернеть. На одной почернели пальцы, а на другой - вся кисть.

– Ну, и что?
– заинтересовался доктор.

– Что? Люди все же понимают, что неминуема смерть, если не отнять руки своевременно. Решили делать операцию домашним способом. Взялся за это дело заведующий факторией. Сначала решили начальника милиции напоить спиртом, а потом случайно обнаружили в домашней аптечке наркотические вещества. Усыпили. Взяли самую обыкновенную пилу, обожгли ее на спиртовом огне, намочили оленьи жилы в спирте для наложения швов, да так за милую душу заведующий факторией вместе со своим бухгалтером и отпилили руку. Когда стали обрезать пальцы на второй руке, начальник милиции проснулся, да как начнет орать! Они ему еще усыпляющего вещества.

– Ну, и что?

– Все благополучно. Как в настоящей клинике.

– А как же они сняли швы?

– Этого я не знаю, но только вот теперь, когда я проезжал мимо Петропавловска-на-Камчатке, своими глазами видел начальника милиции и говорил с ним. Он мне все это и рассказал. Только второй раз, когда усыпили, еле-еле разбудили его. Думали, совсем не проснется. А теперь здоров-здоровехонек. Вот это операция, доктор!

– Ну что же, счастливый случай - и больше ничего. Кроме того, заведующий факторией, видимо, кое-что соображал в медицине, - сказал доктор.

Лишь на другой день к вечеру стихла пурга. Мы смогли добраться до учительской и наконец продолжить наше заседание.

Нам нужно было открыть школу-интернат в условиях, совершенно незнакомых учителю с Большой Земли.

Наше мероприятие проводилось на Чукотской земле впервые. Обо всем этом даже взрослые чукчи не имели представления.

Ведь все то, что мы намерены делать, - открыть школу, оторвать детей от семьи, привезти их сюда, в дом "белолицых", - все это нарушало уклад и быт чукотского народа. Суеверие и шаманизм могли очень осложнить работу. Трудность работы усугублялась еще и тем, что учителя не знали чукотского языка, а дети - русского.

Ребенка нужно успокоить, развеселить, создать ему обстановку, в которой он не тосковал бы по родной яранге. Как будет учитель делать все это?

Разговором на пальцах, мимикой многого не достигнешь. Необходимо узнать психологию ребенка, умело и вовремя поднести ему то, что может его хоть немного заинтересовать.

Вот вопросы, которые обсуждались в учительской под вой затихавшей пурги.

В СТОЙБИЩА ЗА УЧЕНИКАМИ

Самая главная, самая трудная работа по укомплектованию школы-интерната - это работа с родителями. Родителей придется уговаривать, рассеивать те суеверия и предрассудки, которые веками накоплялись у чукотского народа. Как они отнесутся к нашему необычному для них делу?