Чукотка
Шрифт:
– Ну, Тает-Хема, раздевайся!
Модест Леонидович выслушивает девочку и говорит:
– Мария Алексеевна, смотрите, какая красивая девочка! И совсем здорова.
– Вообще дети оставляют хорошее впечатление по своему физическому типу, - замечает Мария Алексеевна.
– Следующий!
– кричит Модест Леонидович в коридор.
И так, один за другим, до позднего вечера проходят перед "белыми шаманами" тридцать пять чукотских детей.
Никто из родителей не уезжает. В приемную врача никого, кроме осматриваемого ребенка и его родителей, не пускают. Около двери
Учителя пытаются разговаривать с родителями и, кто их знает, каким способом, не зная языка, все же вносят успокоение в родительскую среду. Вот в группе чукчей стоит Володя и, жестикулируя, о чем-то "говорит". Чукчи добродушно на него посматривают, усмехаются. Учительница окружена женщинами, и ее звонкий голос и смех разносятся по всему коридору. Смеются и женщины чукчанки. Вероятно, они смеются потому, что смеется эта русская девушка-учительница. Во всяком случае не оттого, что Таня рассказывает что-нибудь смешное: она ведь не умеет разговаривать по-чукотски.
Я пригласил Ульвургына к себе.
– И старика Тнаыргына надо позвать!
– сказал Ульвургын.
Втроем мы сели пить чай. С Ульвургыном что-то случилось: он сегодня необычайно молчалив, на лице выражение большого беспокойства. Молчит и старик Тнаыргын. Наконец Ульвургын заговорил.
– Ты знаешь, - обратился он ко мне, - ведь моих детей здесь нет. Это все не мои дети. Мои дети уже давно выросли - стали охотниками. А вот за чужих я боюсь. Боюсь больше, чем боялся бы за своих. Сердце мое болит.
Он замолчал и, набивая трубку, уставился в угол. Молчал и я, ожидая, что Ульвургын скажет еще. Молчал и Тнаыргын, поставив на стол недопитую чашку чая. Долгое, тягостное молчание. Видно было, что Ульвургын верил мне и в то же время боялся, как бы не получилось чего-нибудь нехорошего из всей этой затеи.
Я достал папироску и закурил.
– Дай папироску, - попросил Ульвургын, пряча свою трубку.
Мы задымили втроем.
– Почему ты боишься, Ульвургын?
– мягко спросил я.
– Коо*, - уклончиво ответил он.
[Коо - не знаю, вообще отрицание.]
– Почему "коо"?
– Ведь всех уговорил я. И только мне одному будет плохо.
– Ну нет, Ульвургын, и я ведь тоже уговаривал. Пусть тогда и мне будет плохо. Вот старик Тнаыргын - он тоже ведь помогал нам. Он тоже согласился.
По-видимому, Ульвургыну такое разделение будущей возможной неприятности понравилось, а может быть, он подумал по моему адресу: "Чепуху ты говоришь, - какой из тебя ответчик, если ты не чукча, а таньг?"
Старик Тнаыргын за все время не проронил ни одного слова, но наш разговор слушал внимательно. Он сидел, низко склонив голову. Временами старик резко поднимал ее, смотрел на меня в упор своим проницательным взглядом. И в такой момент каждый раз вновь возникали у меня опасения: а вдруг старику что-нибудь не понравилось, вдруг что-нибудь я не так сказал?
Настроение этих двух стариков передавалось и мне.
– Чай варкын? (Чай есть?) - вдруг спросил Ульвургын.
– Пей,
сколько хочешь. Чай есть, - обрадовался я вновь начавшемуся разговору.– Ладно, Ульвургын, - сказал старик.
– Пусть дети останутся здесь. Ничего. Пусть.
Ульвургын сразу повеселел. Видно, мнение старика для него действительно было решающим.
Когда мы снова возвратились в школу, врачи и учителя все еще "беседовали" с чукчами. Как те, так и другие мало что понимали из общей беседы.
Все сгрудились вокруг нас. Ульвургын стал говорить:
– Мальчики и девочки! Скоро мы поедем домой, а вы все останетесь здесь. Эти таньги, которые будут около вас, - хорошие люди. Вы не бойтесь их.
Дети крепче ухватились за своих родителей и попрятали лица в меха отцовских кухлянок.
– Не надо бояться их. Вот он понимает наш язык, - Ульвургын взял меня за руку.
– Если что кому нужно, обращайтесь к нему, и он вам расскажет. А мы к вам будем приезжать каждый день и будем с вами разговаривать. Будем привозить вам самые свежие новости. Все.
Ульвургын кончил.
В зале стояла тишина. Вперед медленно выступил старик Тнаыргын.
– Слушайте! Теперь я вам скажу, дети!
– послышался его слабый голос. Не бойтесь. Эти таньги - не волки. Может быть, они будут вас любить и вам будет хорошо, как у нас в яранге. Довольно, кончил я.
В зале воцарилось глубокое молчание. Ни одной улыбки на лицах. Казалось, что всех постигло очень большое и неожиданное горе.
Оставляя детей, каждый из родителей считал необходимым зайти ко мне и передать разные наказы.
– Когда мой мальчик будет ложиться спать, надо ему сказать, чтобы чулки он положил к печке, а то они не просохнут и ноги у него будут мерзнуть. Сам он не решится.
– А Тает-Хема боится темноты, - говорила мать красивой девочки.
С большой тревогой оставляли чукчи своих детей. Некоторые уже сидели на нартах, но, вспомнив что-то, слезали, переворачивали нарты вверх полозьями и снова возвращались к детям. Они что-то шепотом говорили им, и те, как взрослые, серьезно выслушивали наставления родителей.
Около здания школы десятки собачьих упряжек, огромное количество собак. Всюду вокруг нарт копошатся каюры, налаживая упряжки. Собаки путаются в своей упряжи, скулят, некоторые дерутся с псами соседней нарты. Визг, свалка, мелькают собачьи клыки. Каюр хлещет собак кнутом по мордам.
В стороне спокойно стоит упряжка. Отец-каюр с женой сидят уже на нарте, а сын-школьник прощается с собаками. Он гладит их, что-то говорит им, и псы, будто предчувствуя разлуку, лижут его длинными теплыми языками.
Вот вожак встает и смаху кладет передние лапы школьнику на плечи. Маленький друг обхватывает шею собаки. Собака лижет ему лицо и бешено крутит хвостом.
Все школьники, каждый у своей нарты, прощаясь с родителями, прощаются и с собаками. Ведь собаки, еще когда они были щенками, жили и спали вместе с ними в одном меховом пологе. Они связаны с человеком крепкой дружбой.
Но вот передняя нарта тронулась. За ней понеслись и другие. И долго-долго слышались крики: "Тагам, тагам!"* - пока не скрылась за домом последняя нарта.