Чукотка

Видя их тоску, Ульвургын сам затосковал. Он возвращался ко мне в комнату, молча набивал трубку и о чем-то задумывался. Пот катил с него ручьями. Казалось, он думал: "В какую же невыгодную сделку ты меня втянул!"

Но отступать от данного слова было не в его характере. Нарушать слово - это было чуждо его народу.

Ульвургын сидел в глубоком раздумье. Он чувствовал настроение детей, он знал думы своих сородичей-охотников, и ему было очень трудно согласиться с нами.

Хорошо ли, плохо ли получилось - Ульвургын перестал в том разбираться.

– Неужели еще много дней должны они находиться здесь?

– спрашивал он.

– Ничего, Ульвургын, и у нас на Большой Земле, где давно-давно существуют школы, дети первые дни скучают. Потом привыкают, и все идет по-хорошему.

– Правильно ты говоришь. Даже песцы становятся ручными, когда подержишь их в неволе, но это ведь дети... жалко их, - говорил Ульвургын.

БЕГСТВО

Однажды, проходя по улице культбазы, я заметил вдали от школы двух девочек-школьниц.

Навстречу мне шла Тает-Хема.

Обычно веселая, резвая, теперь девочка была мрачна. Она хотела пройти мимо меня, но я остановил ее.

– Что это, Тает-Хема, они гулять так далеко ушли?
– спросил я, показывая на девочек.

– Нет, домой побежали, - совершенно спокойно ответила она.

К нам подошли еще ученики.

– Почему же они мне не сказали, что хотят побывать дома? Ведь я мог бы послать за их родителями, и тогда они поехали бы на собаках...

Тает-Хема смутилась и после короткого молчания спросила:

– Можно так хотеть? Можно домой поехать?

– Конечно.

– Я хочу! Я! Я! И я!
– послышалось со всех сторон.

– А вы разве забыли, я вам говорил, что по одному не надо ездить? Надо всем ехать, когда вы все захотите.

Ученик Таграй слушал наш разговор молча; потом он выступил вперед и хмуро заявил:

– Мы все хотим!

Тает-Хема помчалась в школу. Она быстро сообщила новость, и школьники незамедлительно явились ко мне, чтобы услышать столь приятную весть своими ушами.

Был конец декабря. Короткий день клонился к ночи. Нужно было предпринять какие-то срочные меры и организовать немедленную помощь убежавшим в горы девочкам. Я опасался за них, так как на небе сгущались облака и это не предвещало ничего хорошего. Я попросил, чтобы мне приготовили лучшую упряжку собак, и, захватив теплую одежду для девочек, решил догнать их, одеть и довезти до стойбища.

Все школьники пришли в ужас. Погоня за человеком представлялась им чем-то нехорошим.

Дети с возбужденными лицами что-то обсуждали, собравшись все в одну комнату. Но когда к ним подошла учительница, разговор прекратился. Девочки стали плакать. Желая их успокоить, Таня погладила Тает-Хему по голове.

Девочка моментально поднялась и выбежала из комнаты. Вслед за ней ринулась вся толпа взволнованных детей.

Таня прибежала за мной. Сильно волнуясь, она сообщила мне о тяжелом настроении школьников.

Подъехав на нарте к школе и зайдя в класс, я спросил детей:

– Кто из вас хочет со мной поехать?

Молчание.

– Мне нужно догнать девочек, одеть... и довезти их до стойбища. Ведь им холодно в школьной одежде?

– Да, холодно. А ты хочешь им дать теплую одежду и на собаках отвезти в яранги?

– Да, да! Ну, так кто же хочет ехать?

Дети повеселели. Хмурь сошла с лиц. Но никто не изъявил согласия участвовать в этой, по их мнению, недостойной "настоящего человека" погоне. Они как будто не находили в моем намерении ничего плохого, но самим принимать участие в погоне не хотелось.

– Нет, ты сам поезжай! Мы здесь будем. Ты таньг, а мы чукчи. Тебе можно, а нам нельзя, - сказал Таграй.

На нарте с остолом* в руках сидел Лятуге. Наше намерение ему тоже казалось нехорошим: зачем гнаться за детьми? Раз они ушли, обязательно придут домой. Лятуге ехал по обязанности. Кивком головы он приглашал меня садиться.

[Остол - палка с железным наконечником, тормоз.]

Двенадцать собак рванули нарту, и мы помчались. Беглянок уже не было видно, их и след простыл. Но Лятуге знал, куда ехать. Вероятно, Лятуге никогда не гнался так и за белым медведем. Он стучал о нарту остолом, мычал на собак, и они летели стрелой. Нарта мчалась все быстрей и быстрей. Через сорок минут мы проскакали двенадцать километров и прибыли в стойбище, так и не догнав девочек.

В селении их тоже не было. Беглянки сообразили, очевидно, что за ними может быть погоня, и, чтобы сбить с толку своих преследователей, ударились в горы. По ущельям гор они направились в другое, дальнее стойбище.

Я ожидал больших неприятностей и прямо направился к яранге Ульвургына. Стоя около нарты, я объяснил председателю цель моего приезда. Хотя я старался держаться спокойно, Ульвургын уловил мое волнение, и, видимо, это ему понравилось. Понравилось и то, что на нарте лежала теплая одежда для убежавших девочек.

Ульвургын, к моему удивлению, улыбнулся и, хлопая меня по плечу, сказал:

– Сколько нам с тобой заботы! А? Как будто нам совсем делать нечего. Ну, да ладно. Ничего. Пойдем пить чай в ярангу.

Затем Ульвургын крикнул, чтобы сейчас же пришел Тнечейгун - отец одной из беглянок.

– Это ничего. Они где-нибудь в тундре. А может быть, они прошли в другое стойбище. Ведь вторая-то из стойбища Аккани, - успокаивал меня Ульвургын.

Пришел Тнечейгун, и Ульвургын рассказал ему историю с его дочерью.

Тнечейгун рассмеялся.

– Ничего, - успокаивал он, - девочки хорошо знают дорогу.

В пологе готовился ужин. Жена Ульвургына внесла тазик с мерзлым куском моржового мяса, листьями щавеля и какими-то корешками. Все это было сдобрено тюленьим жиром.

– Хорошая еда, попробуй, - сказал мне Тнечейгун.
– Эти листья и корешки наши женщины собирают летом в тундре. Они далеко уходят за ними. Девочки всегда помогают им. Поэтому мы и не беспокоимся за них. Они хорошо знают местность.

Чукчи ужинали и шутили над побегом девочек из школы. Их нисколько не смущало, что девочки находятся в тундре. Разве в тундре более опасно, чем в школе?

И, наконец, что же тут особенного, если восьмилетняя девочка пройдет по гористой тундре километров пятнадцать - двадцать?..