Чукотка
Шрифт:
– Ну хорошо, - сказал он наконец.
– Только дайте мне сесть по-настоящему.
Он сел на пол, поджав под себя ноги, и приготовился рассказать сказку о красавице Неускат и молодом охотнике Айване.
– Слушайте. Слушайте хорошо, - начал старик.
– "Жена Корауге великая шаманка была. Днем и ночью бьет она в бубен. Оттого протерла на правой руке четыре пальца до костей, на левой указательный и большой палец, рукава истерла до локтя.
Злые "келе" в "подсоседях" у нее живут. Не богаты шатры "подсоседей", не много в них добра и пищи. От шаманки зависят "подсоседи".
У шаманки дочь Неускат, первая красавица на земле. Никому не показывает она свою дочь. Держит ее в пологе, кормит готовой едой, одевает в новосшитые красивые одежды.
Красавица Неускат не скоблит шкур, не делает домашних работ, ветра не ощущает, солнца не видит - лицо белее снега.
Великая шаманка сделала своих "подсоседей" бедными, послушными. Они охраняют ее и дочь Неускат.
Каждый день пытаются приходить женихи. Дорога к ней - между двух озер.
Поперек дороги стоит железнорогий "келе" в образе оленя. Задними ногами вкопан в землю, рога по два размаха рук, все широкие отростки рогов - топоры, все тонкие - копья. Кто пройдет, того он и убьет.
Берега озера белеют костями убитых женихов; как морская пена, лежат они на берегу моря.
Говорит Айван:
– Теперь я пойду посватаю дочь жены Корауге.
Говорят ему старики:
– Напрасно себя не жалеешь. Еще не доходя до ее шатра погибнешь. Напрасной смертью пропадешь.
– Коо. Силой померяемся, - говорит Айван.
– Лук мой тугой и стрелы остры. Моя стрела пробивает дикого оленя. Может быть, и я убью кого-нибудь и дойду до красавицы Неускат.
"Пошел искать смерть. Чью смерть? Наверное, свою", - думают старики.
По дороге Айван встретил белых медведей, диких оленей, бурых медведей, волков. Никого не тронул. Стрелы бережет.
– Иди, иди, - говорят звери, - мы поможем тебе. Ты человек, несущий в себе доброе сердце.
Дошел до озер трудной дорогой. Стоит железнорогий олень "келе" на перешейке. Айван набрался смелости. Натянул тетиву, из лука выстрелил. Стрела попала в глаз. Убил наповал, пошел мимо. Совсем храбрый стал.
Жена Корауге по-прежнему шаманит.
– Новый жених приближается, - кричит она мужу, - хочет отнять у нас одну-единственную дочку! Должно быть, храбрый, близко приближается.
– Разве ты бессильна, что шаманством не можешь убить?
– говорит Корауге.
– Сколько убила, еще можешь одного убить.
– Не говори напрасно. Приближается, подходит.
Выглянула из полога - жених у входа стоит.
– Какомэй! Ты пришел?
– Да, я пришел.
– Какой дорогой попал ты сюда?
– Между озер.
– А железнорогий олень где?
– Там стоит.
– Что он, спит, что ли?
– Нет, не спит.
– Что же он сделал?
– Ничего, только посмотрел, как я проходил мимо, глазом моргнул.
– Ты зачем пришел?
– Хозяйство ищу, жену себе.
– Последнюю дочь увезти хочешь?
– Да.
– Ну, если хочешь увезти, не голая она поедет. Пойди в соседнее жилище, принеси оттуда мешок с новыми одеждами.
А в соседнем жилище "келе" злые так и кишат, так и кишат.
Подошел Айван к морскому берегу, повернулся к востоку, подставил подол кухлянки, - пришла
всякая морская живность. Моржи, тюлени, огромные киты нападали в подол.Подошел к жилищу "келе", швырнул все в полог.
Напали они на добычу, кричат:
– Еда, еда!
Дерутся из-за каждого куска. Айван сдернул мешок с перекладины и бегом назад.
– Принес?
– спрашивает шаманка.
– Да.
– А тамошние что?
– Ничего.
– Они спят, что ли?
– Нет, смотрят глазами.
– Единственную дочку хочешь увезти?
– Да.
– Ну, если увезешь, не босая поедет. Иди в другое жилище, на левой стороне, принеси оттуда мешок с обувью.
Терпеливо пошел Айван на морской берег, повернулся к западу, подставил подол кухлянки, - пришла вся ходящая на лапах морская живность. Белые медведи, выдры наполнили подол.
Подошел к жилищу "келе", бросил через вход.
– Еда, еда!
– кричат "келе".
Сцепились хуже прежних. Бьют друг друга железными костями. Айван схватил в суматохе мешок и скорее вон.
– Принес?
– Да.
– Тамошние что? Да что они, спящие, что ли?
– Нет, смотрят глазами.
– Единственную дочку хочешь увезти?
– Да.
– Ну, если увезешь, то надо дорожный мешок. Пойди в жилище на правой стороне, на задней стене висит тюлений калауз, принеси сюда.
В жилище на правой стороне живет один "келе" - всех страшней.
Четыре ноги, четыре руки. Лица нет, только пасть, вместо зубов железные крючья. Половина тела железная, половина каменная. Он еще не ел от начала создания, потому что зарыт недвижно в скалу, только длинными руками шарит вокруг себя, не видя.
Пошел Айван на гору, повернулся к югу, подставил подол кухлянки, прибежала горная живность. Олени, горные бараны, росомахи, медведи бурые нападали в подол.
Подошел к входу, бросил внутрь - задвигались руки, одна у другой отнимают куски, давится "келе", торопясь есть после давнишнего голода..."
Старик замолчал. Он рассказывал не спеша, и как только потухала его трубка, Тает-Хема подносила ему зажженную спичку. Дети слушали, затаив дыхание.
Затянувшись табаком, он продолжал:
– "Сдернул Айван мешок с задней стенки, прямо над "келе", скорее вон выбежал. Пришел к коварной теще.
– Принес?
– Принес, - отвечает Айван.
– А тамошний хозяин что? Он спит, должно быть?
– Нет, движет руками, глазами не смотрит - глаз нет.
– Тытэ нет вэрин! (вот так диво!) - воскликнула теща.
– Последнюю дочку хочешь увезти? Если хочешь увезти, где твои олени? Без оленей нет жизни.
Пошел Айван в тундру, нашел густой тальник, топнул ногой - стало большое стадо.
– Если есть олени, где пастухи-погонщики?
– спрашивает теща.
Пошел Айван в тундру, нашел чащинник, топнул ногой - стали пастухи-погонщики. Бегут они справа и слева от стада.
– Моя дочка не привыкла работать. Она будет ехать в кибитке. Где служанка ее?
Тут рассердился Айван, топнул ногой.
– Я много сделал. Сделай ты хоть одно. Или ты можешь только истреблять людей?
Испугалась. Сделала шаманка рабыню: лицом красивая, но один глаз крив - в насмешку сделала кривую рабыню.