Чукотка

Покочевал Айван со стадом на свою землю.

Со всех сторон съезжаются люди смотреть на его поезд.

Молодые парни говорят:

– О Неускат, дочь жены Корауге, ты очень красива, по слухам. Посмотри хоть раз.

Увидели лицо рабыни, говорят:

– Ого, не слишком красива. Лицо хорошо, но все-таки кривая.

Говорят другие:

– Нет, это не та. Это - рабыня, хозяйка - в кибитке.

Пристали к Айвану:

– Дай взглянуть на дочь жены Корауге.

– Карэм. Если посмотрите - умрете: слишком красива, - сказал Айван.

Приехали на место.

Съезжается народ больше прежнего. Старики с посохами, пожилые люди, среднего возраста, молодые люди.

Старики говорят:

– Айван, покажи хоть нам, старикам.

– Нет, увидите - умрете.

– Разве мы безумны? Разве мы юноши? Покажи, пусть увидим женскую красоту, - просят старики.

– Хорошо, - согласился наконец Айван и велел жене высунуться.

Как увидели старики Неускат, так от зависти все умерли.

Стал жить Айван с красавицей женой Неускат..."

Так закончил старик сказочник.

– Еще расскажи, еще!
– кричали со всех сторон дети.

– Расскажи, расскажи еще! Мы давно не слышали твоих сказок, - пропищал маленький Рультуге.

– Хватит, - поднимаясь с пола, сказал старик.
– Правда?
– с улыбкой спросил он стоявшую здесь же Таню.

Вскоре были накрыты столы. С трудом уговорили старика Тнаыргына поужинать вместе с детьми. Его смущало то, что ужинать надо было, сидя на скамейке. Но старик все же сел за стол. Казалось, что его смешит обычай русских, а может быть, он улыбался оттого, что ему приятно было видеть заботу о чукотских детях. Его строгое лицо с живыми, умными глазами было необычно подвижно. Казалось, Тнаыргын хотел заметить все.

Таня наблюдала за стариком и, встречаясь с ним взглядом, чувствовала себя смущенно. Она сидела на противоположном конце стола и изредка незаметно поглядывала на него. Таня думала:

"А вдруг старику что-нибудь не понравится? Ведь достаточно одного его слова - и от школы останется только воспоминание: приедут родители и увезут учеников".

Около стола стоит в белом колпаке улыбающийся Го Син-тай. Он посмотрел на старика, и, подойдя к нему, с китайской почтительностью сказал:

– Старика, кушай надо!

Тнаыргын улыбнулся и, наклонясь к Алихану, спросил:

– Что говорит китай?

Алихан перевел, и старик, повернувшись к Го Син-таю, закивал головой, не собираясь, однако, есть. Он смотрел, как ели дети, смотрел на учительницу.

– Алихан, - спросил он, - как ее зовут?

– Таня, - тихо ответил Алихан.

– Эгей!
– протянул старик, мотнув седой головой.

Спустя немного времени Тнаыргын обратился к учительнице:

– Таня-кай!..
– и заговорил по-чукотски.

– Алихан, что говорит старик?
– спросила Таня.

– Он говорит: посиди вот здесь, со мной рядом.

Старик заулыбался и опять проговорил:

– Таня-кай, Таня-кай!

– Что еще он говорит?

– Он называет тебя так. По-чукотски это значит: маленькая Таня. Наверно, по-русски это - Танечка.

Это ласковое обращение старика вдруг вывело Таню из состояния душевного равновесия. Волнуясь, она встала из-за стола и пошла к старику, сдержанно улыбаясь.

– Вот сюда садись, Таня-кай!
– хлопая ладонью по скамейке, сказал старик.

И когда Таня села рядом, Тнаыргын сказал Алихану:

– Скажи этой русской девушке, что она носит в себе доброе сердце. Мои глаза видят это очень хорошо.

Затем, повернувшись к учительнице и глядя ей в глаза, он сказал:

– Хорошие твои глаза... как чистое небо... Ты люби их, Таня-кай...
– и он жестом показал на детей.
– Мы ведь тоже луораветланы - настоящие люди. И вы, русские, приехавшие в этом году, тоже настоящие люди.

Таня внимательно слушала его слова, и казалось ей, что она без перевода понимает все, что говорит старик.

В ночь Тнаыргын уехал в стойбище.

ТОСКА ПО ЯРАНГАМ

Вскоре наступили тревожные дни.

Школьники затосковали. Прежняя веселость исчезла. Дети уже не были так внимательны на занятиях.

Когда установилась хорошая погода и на культбазу понаехало до двух десятков нарт, детей невозможно было удержать в школе даже во время классных занятий.

Все они толпились у нарт, гладили собак, нежно с ними разговаривали и, казалось, жаловались псам на свою "горькую долю".

А псы вставали на задние лапы и бросались в объятия детей, крутили хвостами и поскуливали.

Жизнь школы вышла из нормальной колеи. Дети потеряли всякий интерес к учению. Их уже не занимали ни карандаши, ни бумага, ни даже шумные, веселые игры в школьном зале. Занятия с переводчиком утомляли их. Детям скучно было слушать "немых" учителей. Им надоело преподавание с помощью мимики, жестов и нескольких фраз, произносимых учителями с раздражающим акцентом. Они впали в состояние томительной тоски. Учителя приходили в отчаяние.

Приезд родителей озлоблял детей. Они думали: почему родители отказались от них и не берут их обратно в яранги? Крайне обеспокоенный таким состоянием учеников, председатель совета Ульвургын каждый день приезжал к нам и утром и вечером. Мы часами сидели с ним, разговаривая о детях, о школе.

Ульвургын соглашался держать детей в школе, но в душе он был против этой праздной затеи, которая причиняет так много заботы и отрывает от охоты родителей школьников.

– Всю зиму они должны жить у вас?
– сокрушенно спрашивал Ульвургын.

– Да, всю зиму. Но мы будем устраивать перерывы для того, чтобы дети могли съездить к себе и повидаться с родственниками в домашней обстановке.

– Вот это очень хорошо. Я думаю, если они съездят домой, будет лучше.

Ульвургын шел к ученикам. Они равнодушно окружали его и, жалобно посматривая на него, молчали. Он старался развеселить их, но это и ему не удавалось. Дети перестали слушать и Ульвургына. Расходясь по углам и поглядывая на него исподлобья, они думали лишь об одном: как бы вырваться из школы?