Чукотка

– Почему же ты должен умереть? Нет, ты не умрешь! Тебе только придется стрелять левой рукой. Все будет хорошо!

Разные мысли бродят в голове Пноя. И когда ему предложили идти в операционную, то ноги отказались слушаться.

Пноя взяли под руки и повели по длинному коридору. В операционной все белое: и стены, и шкаф, и стол. Стол какой-то особенный: длинный и узкий, и в конце его как бы деревянная подушка. В комнате много таньгов в белых халатах.

Пноя положили на этот стол. Он не знал, зачем все это делается, но не выказал ни малейшего протеста. "Будь, что будет!"

Лицо его покрыли марлей и начали капать какую-то жидкость.

В голове Пноя проносятся мысли о раннем детстве, он вспоминает умершего таньга, который тоже лежал на столе, покрытый белой тканью.

"Наверное, я уже умер", - проносится у него в голове.

Пной заснул.

В руках доктора блестящие маленькие ножички, ножницы и еще что-то.

Дверь операционной открыта. За порогом толпятся чукчи и с любопытством, близким к ужасу, следят за тем, что делает доктор.

Их шаман оперировать Пноя не взялся бы, это они хорошо знают.

Дверь открыта преднамеренно. Операционная превращена в клинику. С сосредоточенным вниманием смотрят чукчи на "шаманство" белолицего доктора.

– Пной и не шевелится! Должно быть, он очень крепкий, - говорит один чукча.

– Да нет же, он спит! Ему дали очень крепкого спирта, - возражает другой.

Какая-то чудная игла в руках доктора, с настоящей ниткой. Доктор ею шьет, словно чукчанка починяет торбаза.

Операция длилась сорок пять минут. Все были в крайнем напряжении.

Пноя отнесли в другую палату.

– Пной! Пной! Пной!
– тормошит его встревоженный брат, присутствовавший при операции.

Но Пной никаких признаков жизни не подает.

"Зачем же было "шить" руку, раз его доктор сделал мертвым?"

Но нет, сердце Пноя бьется, и брат очень хорошо слышит это биение, приложив ухо к груди Пноя.

Наконец опять приходит доктор и начинает бить Пноя по лицу. Брат злобно смотрит на доктора и скрипит зубами.

И вдруг Пной оживает.

– Где я? Жив ли я?
– и Пной ощупывает себя здоровой рукой.

– Ты в больнице!
– отвечает брат.
– Ну как, больно тебе было?

– Нет, я ничего не слышал и не знал.

И долго смотрит Пной на забинтованную руку.

– Ну ладно! Оставьте его! Завтра он вам расскажет все, а сейчас нельзя!
– говорит врач, и чукчи, молча повинуясь, уходят из палаты.

Наутро больница кишит посетителями. Больных лежит уже много. Они лежат по нескольку человек в палате.

Вот на костылях идет по коридору больницы эскимос. Он хорошо знает, что больница спасла ему жизнь. Ведь всем на побережье известно, что в таких случаях, как у Хухутана, смерть приходила неизбежно.

Он охотился вместе с людьми своего стойбища на моржей. И в тот момент, когда моржовая голова с бивнями вынырнула около вельбота, чья-то шальная пуля обожгла Хухутана. Не понял сначала Хухутан, что с ним случилось. Потом он почувствовал боль и увидел кровь. Хухутан упал. Охота прекратилась, и вельбот вернулся в стойбище. Пуля раздробила берцовую кость. Хухутана положили в пологе. Шаман заткнул рану собачьей шерстью. Больной потерял сознание.

На его счастье, Модест Леонидович объезжал побережье. Он вытащил из пулевых отверстий собачью шерсть, осмотрел и забинтовал рану.

"Собака! Что он делает?" - подумал доктор про шамана и сказал:

– Скорей надо в больницу! Такого больного можно лечить только в больнице.

Моторный вельбот быстро покрыл свыше сотни километров, отделяющих стойбище от культбазы. Вместе с Хухутаном прибыли и родные, обеспокоенные его судьбой.

Родители Хухутана спрашивают доктора:

– Скажи, доктор: будет ли жить Хухутан?

Модест Леонидович снял очки, протер их и, подумав, сказал:

– Выбирайте сами: или я отрежу ему ногу - и тогда он будет жить, или через три дня он умрет.

И доктор подробно объясняет, что такое заражение крови.

– Режь, доктор! Ты знаешь, что надо, - говорит старик эскимос.
– Пусть он хоть без ноги живет. Ведь он у нас хороший резчик по моржовой кости.

Между тем операционная уже готова, и Хухутан лежит на операционном столе...

Теперь Хухутан без ноги. Он уже смирился, свыкся с этим. Главное жить!

– Это ничего, хорошо!
– говорит он.
– Все равно глаза мои теперь видят солнце. Хороший доктор! Спасибо тебе, советский доктор! Ты, доктор, дал мне жизнь. Ноги нет... хорошо. Зато руки есть, глаза есть, голова есть...

Поговорив с доктором, Хухутан идет на костылях по длинному больничному коридору и во все горло орет на очень исковерканном русском языке: "Вставай, проклятьем заклейменный..."

– Эй, Хухутан!
– кричит ему вслед Модест Леонидович.
– Нельзя так громко петь в больнице!

* * *

Летом заболел старик Комэ - отец нашего Таграя. Он лечился у шамана. Маленькая рана на спине растравлена и доведена до гангренозного состояния. Шаман залепил рану оленьей ровдугой*. Он запретил Таграю рассказывать о больном отце таньгам.

[Ровдуга - шкура, освобожденная от меха.]

Злобно смотрел Таграй на шамана. Он уговаривал отца поехать в больницу, но отец отказывался:

– Я не молодой, чтобы идти к таньгу-доктору.

Во время каникул Таграй участвовал в моржовой охоте вместо своего отца - лучшего зверобоя. А когда возвратился домой, увидел, что рана отца увеличилась, Комэ уже не мог разогнуть спину. Не выдержал Таграй, пришел на культбазу и рассказал обо всем.

– Меня не слушает. Пусть кто-нибудь из таньгов уговорит его, - просил Таграй.

К Комэ вызвалась съездить медсестра чукчанка Уакат, подготовленная Модестом Леонидовичем. Она хорошо умела разговаривать с больными.