Цугцванг

— Что происходит? — прошептал Саша, наклоняясь к Ли-а. — Они что-то говорят про меня?

— Успокойся! Ты своей паранойей только всё усугубляешь. Веди себя естественно.

Саша сделал вид, что всё хорошо, но внутри него ураган эмоций уже метался в разные стороны, вгоняя его в состояние то разъярённого зверя, то обиженного ребёнка, то стеснительного юноши. Он ввинтил свой взгляд в собственные ботинки и изредка поглядывал на Ли-а. В какой-то момент терпеть это напряжение стало невыносимо. Странная мысль о том, что эти люди ничем не лучше «аномалий», сама вползла в голову землянина, и, естественно, не осталась без внимания присутствующих. Вместо любопытства и усмешек во взглядах, направленных на Сашу, теперь просматривалось недоумение и презрение.

Ли-а вздохнула с облегчением, когда подошла её очередь. Она сдавленно произнесла одно слово и исчезла за дверью. Саша осознавал, что сказанное адресовалось ему. Но что означало это слово? «Жёлтая». Что жёлтая? Он никак не мог понять смысл сказанного и никак не мог дождаться своей очереди, чтобы скрыться от посторонних глаз и поскорее стереть из памяти этот конфуз.

* * *

Иффридж никак не мог привыкнуть к тому, что теперь он вновь материален. Порой доходило до абсурда, и он забывал вовремя справлять нужду. Его удивлял вкус самой обычной еды. Еды, которую ели нищие, с трудом выживающие люди. Для них это был лишь способ дотянуть до завтра, для Иффриджа — целая палитра новых ощущений.

В его жизнь вновь ворвались сновидения. И, что самое поразительное, он часто видел сны о жизни прежнего обладателя тела. По крайней мере, так предположил сам Иффридж. Он зачем-то записывал эти сны, возможно, планируя поделиться ими с Георгием и услышать истории, которые с ними связаны. Но сегодняшним дождливым холодным утром внести очередную запись в маленький чёрный блокнот не удалось. Кто-то бесцеремонно вмешался в его сон, буквально выхватив его из мира грёз.

Оливер угрюмо что-то промычал, и в ещё не проснувшемся уме Иффриджа отдалось — «пора». Он встал, всё ещё не понимая, что происходит, и вышел на улицу, чтобы утренняя свежесть взбодрила его. Снаружи было ещё темно, но тусклые отблески, пробивающиеся сквозь грузные тучи, уже объявили о своих намерениях — осветить залитые ливнем переулки. Иффридж поёжился. Ему отчего-то стало невероятно тоскливо. Может, из-за погоды, шептавшей ему всю ночь дождливые колыбельные. Может, из-за того, что ранним утром улицы были пусты и безжизненны. А, возможно, он вновь ощущал давно забытое чувство волнения перед чем-то важным и, пожалуй, опасным.

Он стоял, засмотревшись на разбегающиеся по лужам круги, до тех пор, пока из хижины не потянуло ароматом какао. Иффридж сразу почувствовал тепло, проникающее в его тело, и насыщенный, стойкий вкус шоколада, напоминающий что-то чертовски приятное, но незнакомое. Возможно, прошлый хозяин его тела любил какао или шоколад, а может, и то, и другое. Иффридж отпустил едва заметную улыбку, которая тотчас отправилась в тяжёлое противостояние с хмуростью и одиночеством ненастного утра.

Оливер уже вовсю поглощал завтрак: чорипаны и маисовую кашу. Иффридж съел кашу и, откусив кусочек сэндвича, стал спешно запивать его какао. Колбаски и соус, добавленные в чорипаны, были крайне острые, но только не для немого. Он с каменным лицом закидывал их в рот один за другим, пока они не закончились.

Старуха стояла поодаль от стола и презрительно наблюдала. Не нужно было и читать её мысли, чтобы понимать, какое желание её переполняет. «Хоть бы этот сэндвич тебе поперёк горла встал!» — читалось в её глазах. Она наверняка подозревала, что её немой сын вместе с занесённым чёрт знает, откуда дружком собрались на какую-то авантюру. Ей это нравилось. Опасность, которая непременно сопровождает любые дела в этом городе, дарила ей надежду избавиться от обузы в лице прожорливого калеки.

Они выдвинулись, едва лучи побледневшего Солнца заскользили по мокрым крышам. Немой вновь повёл Иффриджа окольными путями: через смердящие от мусора подворотни, сквозь заброшенные постройки, бесправно занятые бездомными, через канавы, залитые дождём и нечистотами, и другие «достопримечательности» города. Эти места были отвратительны, но безопасны, так как там никогда не патрулировала полиция.

Через полчаса они оказались в школьном квартале. В это время года школа пустовала, за исключением одинокого сторожа, который лишь изображал свою деятельность, будучи абсолютно бессильным стариком. Откровенно говоря, уже несколько лет в местных школах нечего красть. В них не осталось ничего, кроме парт и стульев. Всю технику, все проекторы, всё, что свидетельствовало о высоком уровне современного образования, давно разворовали и продали. Учёба в школе стала скорее формальностью, дарующей измученным родителям возможность пристроить на несколько часов надоедливого ребёнка.

У ворот стоял ржавый фургон. Рядом с ним угрюмый и грузный мужчина. Он ходил вперёд-назад, вертел головой и нервно щёлкал суставами пальцев. Его звали Ральф, он входил в «банду» братьев Моритез. Но, несмотря на свою преступную связь, имел вполне легальный заработок. Он отвечал за материальное обеспечение школы, то есть в сложившейся ситуации целыми днями бездельничал.

Фургон был нагружен отделочными материалами. Конечно, никакой ремонт в школе не планировался, но администрация школы давно привыкла, что Ральф частенько промышлял сомнительными «бартерными» схемами, и закрывала на это глаза. Никакого вреда учебному заведению это не приносило, а порой даже удавалось извлечь пользу. Сторож, любезно открывший ворота, обрадовался предстоящему ремонту, который, как он надеялся, разбавит томительную рутину.

Немого тут знал каждый. И по тому, с какой лёгкостью Ральф обманывал приходящих на работу коллег, было ясно, что Оливер не впервые здесь подрабатывает. Ни у кого не возникало сомнений, что немой пришёл помогать Ральфу разгружать фургон и перетаскивать мебель. А вот Иффридж у каждого вызывал подозрения. Даже когда Ральф уверенно повествовал увлекательную легенду, придуманную сходу, о встрече старого школьного друга, мало кто стирал с лица недружелюбный, подозрительный прищур.

— Тебе надо меньше светиться. Мы с Оливером всё сами сделаем, а ты пока подожди в кладовых. И не вздумай без нас высовываться!

Иффридж хотел было возразить, но идею Ральфа поддержал немой, и ему пришлось подчиниться. Его закрыли в полуподвальном помещении, заставленном пустыми стеллажами. Кладовые явно давно не проветривались, да и вообще, похоже, редко посещались: полки покрылись плотным слоем пыли, а пол был усыпан крысиным помётом.

Перед уходом немой бросил несколько фраз Иффриджу:

— В случае чего над потолком есть вентиляционный короб. Через него можно вылезти наружу. Вербовкой людей и крионикой здесь заведует профессор Лейкрикс. Хотя он никакой ни профессор, а его исследовательская лаборатория выдумка для отвода глаз. Я почти уверен, что через неё он попадает в подземку, где и готовит тела к операции и дальнейшей транспортировке. Его лаборатория под охраной, но пробраться туда вполне реально. Особенно ночью. По коду доступа. Я его знаю…

Но, так и не поделившись важными цифрами кода, Оливер ушёл. Он вёл себя крайне необычно. Лицо его выглядело озабоченным, полным отчаяния. Он будто пребывал в абсолютной уверенности, что их ждёт провал. Словно представлял себе радостное лицо старухи, узнавшей о его аресте. Будто к нему только сейчас пришло понимание, что, чем бы всё ни кончилось, ему не удастся вернуть Патрицию.

Иффридж осмотрелся. На одном из стеллажей были хаотично навалены книги. Он взял одну наугад и стал читать. Не осознанно. Раньше Иффридж никогда не читал. Он не застал это время. Поэтому в этот момент, перелистывая жёлтые страницы старой потрёпанной книги, он испытывал удивительную палитру эмоций. Удивление от того, насколько легко у него это получается. Восторг от нового, неизведанного чувства. Трепет от осознания того, что кто-то много лет назад старательно печатал каждую букву, чтобы сейчас человек с другой планеты впервые испытал удовольствие от чтения.

Но наслаждение было недолгим. Едва он стал улавливать суть содержания, его мысли почернели, как небо перед бурей. Он читал историю военного конфликта, где из-за территориальных споров была уничтожена почти целая нация. «Из-за путаницы в названиях рек! Как же так? Ведь ни реки, ни земля не могут быть собственностью людей! Как же глупо. Как же жестоко и неоправданно!» С каждой новой страницей ему было всё труднее поверить в произошедшее.

Пролистав, не читая, ближе к концу, он, надеясь на счастливый финал, наткнулся на описание самой кровожадной, решающей битвы, в которой погибли десятки тысяч людей. К тому моменту мужчин катастрофически не хватало. Бились женщины, дети. Дети… Вместо игрушек, конфет и беззаботной жизни они окунулись в ужас войны. С саблями, которые едва могли удержать в руках, с блестящими от страха невинными глазами, они гибли один за другим. Гибли в заведомо проигранном бою со зверством и жестокостью взрослых.