Цзи

Он взял алую открытку из Стасиных рук, матово белевших в полумраке. Убрал в карман, закрыл его на липучку.

– Значит, Китай для тебя это удача? – улыбнулась девушка.

Андрей пожал плечами, но Стася, провозгласила:

– Обожаю эту страну, хоть здесь и нелегко… – У нее была забавная привычка говорить с пафосом, не поймешь: это она иронизирует или всерьез. – Вот ты здесь уже целый месяц. Почувствовал, что такое для тебя Китай?

Андрей вдруг понял, что они говорят не по-английски, а по-русски вперемешку с сербским. Хмель здорово помогает сближению народов: то ли у Стаси развязался язык, то ли Огневский вспомнил былые уроки, но теперь они неплохо понимали друг друга.

– Не знаю… – честно ответил он. – Не разобрался пока.

Стася не поддалась его занудству:

– А для меня Китай – это новый мир, новая жизнь! Я попала в Китай восемь лет назад, еще девчонкой, родители привезли. Тогда в Инчжоу были в основном одноэтажные трущобы, рядом большая помойка, за ней рисовые поля… А теперь, посмотри вокруг! – Она обвела рукой лес высоток в неоновом мареве. – Как в фантастическом фильме! Китай – это будущее, оно наступило. Скоро Америка с Англией окажутся глухой окраиной мира, а центр всего будет здесь, в Народной Республике. Будущее наступает сейчас, и я хочу быть тут, хочу участвовать в этом, уже участвую!

Огневский впечатлился. Типично славянская черта – прикрываться иронией, а внутри гореть какой-нибудь страстной идеей о светлом будущем.

– Знаешь… – проговорил он медленно, осушив бокал. – Пожалуй, и для меня Китай – это своего рода новая жизнь. Только… это жизнь после смерти.

Она удивленно подняла черные брови, а Огневский заговорил, медленно, чтобы сдержать внезапное возбуждение. Стасина склонность к пафосу и откровениям заразила и его.

– Все, чем я жил, погибло. У меня была любимая работа, где я чувствовал себя воином и мужчиной. Была родная страна, которой я служил. Была женщина, с ней я хотел быть до конца. А теперь… – Он поежился, хотя холода не чувствовал. – Воевать я больше не могу. – Он коснулся пальцами шрама. – Для страны я преступник. А женщина… ее тоже больше нет. Моя жизнь закончилась. Я умер и попал непонятно куда… – Он обвел рукой сверкающие небоскребы и огни пагод, расквашенные в воде пруда. – В какой-то странный загробный мир…

Даже сердце у Андрея забилось быстрее: впервые высказал то, что накопилось за долгое время. Увлеченный своим монологом, он не сразу заметил, что Стасино одеяло сползло на пол, а кресло опустело.

Он почувствовал затылком ее теплое дыхание. Длинные пальцы скользнули по его волосам, обжигая, коснулись шеи, нырнули под воротник.

Часть 1. Осколок. За Стиксом

За месяц до этого Огневский глядел через лобовое стекло в сумерки морозного утра.

Ехали по льду, ветер бросал на стекло колючие снежинки. Из Владивостока выбрались на рассвете, скатились с галечного пляжа на белое замерзшее море. Позади, на востоке, медленно светлело, вдоль берега мерцали желтые городские огни. Шины зашуршали на льду, присыпанному снегом. Старый японский джип бодро побежал прочь от берега, через замерзший залив.

На дворе был декабрь 2007-го, мост на ту сторону еще не построили. Если объезжать залив по дорогам, потратишь пару лишних часов. Куда веселее махнуть напрямую, по замерзшему морю, главное – не угодить в трещину или полынью. Каждый год несколько машин и пешеходов, решивших срезать по льду, проваливались в холодную пучину…

Но Вовка, сидевший за рулем, был человек бывалый, и не боялся. А Огневскому было все равно.

– Красиво… – проговорил Андрей, очнувшись от полудремы, когда половина пути по ледовому полю была позади.

Рассвет у них за спиной разгорался, лед стал розоватым от его холодных лучей. Андрей обернулся: Владивосток таял в рассветной дымке. В серых прямоугольниках домов, разбросанных по невысоким хребтам, гасли последние утренние огоньки.

– Гонять по льду – мое любимое зимнее развлечение! – рассмеялся Вовка. – Жаль, что ты уезжаешь. Мы бы еще на острова прокатились… Надолго покидаешь нас?

– Не знаю… – отмахнулся Огневский. – На границе китайцы ставят визу вроде на месяц. А там видно будет. Поеду дальше, в Индию или еще куда… Боюсь, что назад в нашу ледяную отчизну дороги мне не будет. Прокуратура позаботилась.

Рассвет вошел в полную силу, лед под колесами стал багровым, в небе горели ало-оранжевые облака.

«Прямо прощальный салют…» – усмехнулся про себя Огневский.

Последний привет от Родины неприкаянному сыну – то ли герою, то ли преступнику, а на самом деле просто раненому, потерянному, очень усталому человеку двадцати четырех лет.

После ранения в голову Огневский долго болел. А когда более-менее оправился, наконец выписался из госпиталя и комиссовался, решил уехать из Москвы туда, где вырос, на Дальний Восток. Но домой на Сахалин возвращаться не хотелось – там лишь отец с мачехой, которых Андрей избегает, да могила матери. В нынешнем тоскливо-потерянном состоянии на родной остров лучше не соваться, станет только хуже.

И Огневский взял билет до Владивостока, о котором у него сохранилась пара добрых воспоминаний из юности. Позвонил Вовке Брагину, старому другу, тоже сахалинцу, но недавно перебравшемуся в столицу Дальнего Востока.

Когда им с Огневским было по шестнадцать лет, они, бунтуя против цивилизации в целом и родителей в частности, неделями вместе ходили в походы по диким углам родного острова. Пару раз едва остались живы после ночевок посреди тайфуна и встреч с медведями, что только укрепило дружбу.

С тех пор Вовка перебрался в крупный город, где работал в каком-то институте, занимался непонятными и никому особо не нужными исследованиями. Но все свободное время по старой привычке скитался по дикой природе.

Он очень обрадовался звонку давнего приятеля:

– Приезжай конечно! Вспомним молодость.

В итоге на четыре месяца, с сентября по конец декабря, Огневский стал спутником Вовки в его скитаниях по Приморью. Потерял счет горам и пещерам, которые они покорили вместе, разбитым дорогам, которые прошли и проехали, скалам, с которых поначалу, когда было еще относительно тепло, прыгали в студеное море.

И первое время бродяжничанье вдоль океана помогало погасить боль и тоску. Но увы, срок действия у этой анестезии оказался недолгий.

Постепенно Андрей начал скучать, а больные воспоминания вернулись, едва ли не с большей силой. Впрочем, деваться было все равно некуда. Старая жизнь погибла, а устраивать новую нет ни сил, ни желания. Он продолжал путешествовать по краю, иногда и без Вовки, которому, в отличие от Андрея, временами нужно было ходить на работу.

Но вот однажды в декабре Огневский, завершив очередной одинокий маршрут, выбрался из заснеженного распадка к таежному поселку. Впервые за три дня он оказался в зоне действия мобильной связи, и на телефон пришло оповещение о том, что звонил отец. Настойчиво, уже четыре раза.