Данте

Утомившись от долгого пребывания под жарким весенним солнцем, странник снял с головы широкополую пилигримскую шляпу, откинул капюшон и полой своего коричневого одеяния утер пот с высокого лба. Длинный посох он прислонил к себе, потом поднес ко рту подвешенную к поясу выдолбленную тыкву, служившую походной флягой, и принялся медленно пить нагревшуюся на солнце ключевую воду.

— От души желаю насладиться хорошим вином! — услышал он у себя за спиной чей-то голос.

Паломник пропустил мимо ушей насмешливое пожелание и, лишь утолив жажду, вернув на прежнее место импровизированную флягу, опасаясь пролить хотя бы одну каплю ее содержимого, обернулся и увидел хорошо одетого приветливо улыбающегося молодого человека. Юноша вел под уздцы свою лошадь, прихрамывавшую на правую заднюю ногу.

— Когда хочется пить, друг мой, простая вода покажется самым изысканным вином!

— Вы правы, — ответил молодой человек, немного подбадривая свою захромавшую лошадь, — но утолять жажду благородным вином было бы непростительно! Им нужно наслаждаться, словно драгоценным Божьим даром. Прошу вас, угощайтесь, нам обоим хватит тут до самой Флоренции!

Человек в одежде паломника с благодарностью отказался:

— Вы очень любезны, мой друг, однако я уже утолил жажду, а желание испытывать наслаждение не слишком-то соответствует моему нынешнему положению!

Само собой разумеется, оба спутника продолжили свой путь вместе. Тот, что помоложе, исподволь бросал испытующие взгляды на своего нового попутчика, который, если не считать его одежды, мало чем походил на обычного паломника, включая и его манеру изъясняться, и резко отличался от тех, кто, заботясь об искуплении своих грехов, переполняет улицы и таверны городов по пути следования к избранной цели.

— Откуда же вы держите путь, мой набожный брат? — с любопытством поинтересовался молодой человек.

— Из Сант-Яго-да-Компостелла…

Молодой человек понимающе улыбнулся:

— От гроба священного апостола Якова? Что ж, столь дальнее путешествие равносильно тяжкому церковному покаянию. Им можно искупить, пожалуй, непредумышленное убийство, лжесвидетельство или… прелюбодеяние…

Паломник расхохотался:

— Не трудитесь понапрасну! Как бы вы ни старались, все равно не угадаете, уверяю вас!

Несколько обескураженный, юноша воскликнул:

— Ну, не для собственного же удовольствия вы пустились в столь долгий и опасный путь?

— Как знать, может быть, отчасти именно для этого.

— Вы, вероятно, флорентийский дворянин?

— В том, что я — флорентиец, вы не ошиблись. Об этом нетрудно догадаться. Но быть дворянином — сомнительная честь, с тех пор как дворянство творит беззаконие и своими деяниями подрывает основы государства. Нет, я не дворянин. Наш род принадлежит к славной буржуазии. Мое имя — Арнольфо Альберти. Я сын купца Джанино Альберти, который живет в квартале да Борго.

Паломник кивнул:

— Славное имя. Ваш отец — торговец шелком — хорошо мне знаком. Весьма осмотрительный коммерсант…

— Именно по его поручению я и ездил в Болонью и Пистойю, чтобы передать послание тамошним партнерам и доставить от них ответ. Я давно был бы уже дома, если бы на обратном пути моя гнедая не подвернула ногу, так что мне пришлось вести ее под уздцы. Но я не имею ничего против, ибо благодаря этому недоразумению мне выпало счастье познакомиться с вами, мой набожный брат!

Паломник с добродушной насмешкой взглянул в открытое лицо молодого купца. Как тонко тот умел льстить, если его разбирало любопытство!

— Я вижу, вам невтерпеж узнать, что же останется от меня после того, как я избавлюсь от этого одеяния! Никогда бы не подумал, мессер [5] Арнольфо, что еще когда-нибудь отважусь на столь далекое паломничество. У меня на уме вполне светские мысли. Я стремлюсь воспеть красоту женщин в своих канцонах…

Молодой купец взглянул на паломника, не в силах скрыть приятного удивления.

— О, да вы, наверное, Гвидо Кавальканти [6] , славнейший поэт Флоренции! Ваше одеяние совершенно сбило меня с толку. Тем более я рад лично познакомиться с вами.

5

Мессер — господин, почетное звание знатных граждан Флоренции, а также судей, в отличие от которых нотариусы именовались «сер».

6

Гвидо Кавальканти (ок. 1259–1300) — философ и поэт, ближайший друг Данте.

— Разве вы знакомы с моими песнями, юный друг?

— Кто же в Тоскане их не знает? Мне известно даже об одном сонете, который вы давно посвятили другому поэту:

Вы видели пределы упованья, Вам были добродетели ясны, В Амора тайны вы посвящены, Преодолев владыки испытанья… [8]

Паломник радостно кивнул. Ясная улыбка озарила его лицо, изрезанное морщинами. Молодой человек процитировал начало сонета, который некогда послужил ответом на поэтический запрос влюбленного Данте Алигьери [9] . Сколько же лет прошло с той поры! Алигьери тогда было восемнадцать лет от роду, он был начинающим трубадуром, но сердце его переполняли страсть, жажда любви и славы! В своем сонете он поведал о странном сне, увиденном им: его дама сердца, обнаженная, прикрытая лишь легким покрывалом, спала в руках Амора, который держал в руке пылающее сердце — сердце поэта! И бог любви пробудил спящую и принудил ее съесть это пылающее сердце! Что бы мог значить этот сон? Так вопрошал восемнадцатилетний Данте в своем сонете, который он разослал виднейшим поэтам своего времени, в том числе и Гвидо Кавальканти, который был намного старше его годами. Тот ответил сонетом:

8

Стихи в переводе И. Н. Голенищева-Кутузова.

9

В переводе И. Н. Голенищева-Кутузова этот сонет звучал следующим образом:

Влюбленным душам посвящу сказанье, Дабы достойный получить ответ. В Аморе, господине их, — привет! Всем благородным душам шлю посланье. На небе звезд не меркнуло сиянье, И не коснулась ночь предельных мет. — Амор явился. Не забыть мне, нет, Тот страх и трепет, то очарованье! Мое, ликуя, сердце он держал. В его объятьях дама почивала, Чуть скрыта легкой тканью покрывал. И, пробудив, Амор ее питал Кровавым сердцем, что в ночи пылало, Но, уходя, мой господин рыдал.

[Данте Алигьери. Малые произведения. М., Наука, 1968, с. 9.]

Вы видели пределы упованья, Вам были добродетели ясны, В Амора тайны вы посвящены, Преодолев владыки испытанья. Докучные он гонит прочь желанья И судит нас — и мы судить должны. Он, радостно тревожа наши сны, Пленит сердца, не знавшие страданья. Во сне он ваше сердце уносил; Казалось, вашу даму смерть призвала, И этим сердцем он ее кормил. Когда, скорбя, владыка уходил, Вся сладость снов под утро убывала, Чтоб день виденье ваше победил. [10]

10

Стихи в переводе И. Н. Голенищева-Кутузова.

Со времени обмена теми первыми поэтическими посланиями и зародилась дружба двух поэтов, далеко не ровесников, но стремящихся к одной цели…

— Об одном должен предупредить вас, мой юный друг, — сказал Кавальканти, нарушив паузу, — остерегайтесь преувеличений… Потомки никогда не назовут меня самым знаменитым флорентийским поэтом своего времени. Есть другой… более великий…

— Кто же это?

— И вы еще спрашиваете? О, как же мало смыслит нынешняя молодежь моего родного города в изящных искусствах! Флоренция даже не догадывается, что один из ее сограждан будет на протяжении столетий купаться в лучах славы! Когда все прочие поэты Италии будут уже забыты, имя Данте Алигьери станут по-прежнему произносить с трепетом и почтением.

От неожиданности Арнольфо Альберти замедлил шаг и взглянул в лицо своего спутника, порозовевшее от вдохновения.

— Откровенно говоря, столь высокая похвала мне непонятна. Правда, мне известно, что Данте посвятил вам свою книгу «Новая жизнь» [11] .

— И я горжусь этим.

— Мне тоже по душе его прелестная канцона:

Лишь с дамами, что разумом любви Владеют, нынче говорить желаю. Я сердце этой песней облегчаю. Как мне восславить имя госпожи?.. [12]

11

«Новая жизнь» — юношеское произведение (1291), написанное вскоре после смерти Беатриче. Написано в стихах и прозе; первый психологический роман в Европе после гибели античной цивилизации и вместе с тем лучший сборник лирических стихов высокого Средневековья.

12

Стихи в переводе И. Н. Голенищева-Кутузова.