Данте

Шагая рядом с городским герольдом, Камбио да Сесто ловил на себе не один косой взгляд, и до его слуха нередко долетали обидные слова «изменник», «негодяй», «проклятый черный» и тому подобные оскорбления. Он же внимательно вглядывался в каждого обидчика, размышляя уже над тем, что, когда придет время, он воздаст за каждую обиду сторицей.

Очутившись во дворе приоров, Камбио ничуть не удивился, обнаружив там еще двух человек, которым тоже вменялось в вину тяжкое преступление перед государством.

Когда писец огласил обвинительный акт, лица приоров, гонфалоньера справедливости [24] и судьи, мессера Лапо Сальтерелли, сделались суровыми. Дело было нешуточное. Как следовало из зачитанного документа, городским властям стало известно, что трое приверженцев папской власти, а именно Симоне Герарди, Ноффо Квинтавалле и Камбио да Сесто, совместно с Папой Бонифацием VIII готовили акцию против республики Флоренция с целью отдать ее в руки Папы, который уже давно стремился присоединить всю Тоскану к самой Папской области как часть наследства, завещанного в свое время святому престолу маркграфиней Матильдой [25] . Поскольку, как говорилось в акте, долг приоров заботиться о безопасности республики, учитывая сказанное выше, против перечисленных членов папской партии выдвигается обвинение в государственной измене.

24

Гонфалоньер справедливости — должность, введенная в 1293 г. Он возглавлял правительство Флорентийской республики, вооруженные отряды были приданы ему в том же году, а численности 4000 человек они достигли только к 1306 г.

25

Маркграфиня Матильда — тосканская маркграфиня, которая поддерживала папство, помогая ему деньгами, войском и, наконец, уступив Тоскану. Тоскана в то время составляла почти четверть всей территории Италии. Эти владения отец Матильды получил как вассальные от императора.

«Слава Богу! — подумал Камбио да Сесто, — подробности им, похоже, неизвестны». И он, подобно своим соучастникам, придал лицу уверенное и высокомерное выражение. Правда, с обвинением в государственной измене шутки плохи: было известно, что город Флоренция обезглавил не одного злоумышленника, который покушался на его безопасность. Но на этот раз все могло закончиться не столь трагично — Бонифаций VIII был могущественным союзником, который просто так не оставит в беде своих единомышленников!

— Как вы решились вступить в переговоры с папским посланником и повести вместе с ним борьбу против целостности нашего государства?

На этот вопрос судьи Сальтерелли Камбио да Сесто ответил так:

— Мы стремились к той же цели, что и приоры Флоренции, которые сами обратились к Папе с просьбой о посредничестве, поскольку в условиях всеобщей сумятицы и партийных раздоров не видели иного выхода!

— Это просто наглость — так говорить! Одно дело, когда власти города обращаются за посредничеством к Папе как главе Церкви, и совсем другое, когда простой горожанин собирается поступиться свободой родного города в интересах того же самого Папы, но уже в роли мирского сюзерена!

— Простой горожанин, говорите вы? Да мы — уважаемые негоцианты!

Все расхохотались. Конечно, власть в республике принадлежала цехам, а среди цехов купцы пользовались наибольшим влиянием. Но как посмели эти предатели прикрываться честью своего сословия! Мнение приоров выразил гонфалоньер справедливости, мессер Гвидо Убальдини, сказавший:

— Почтенные негоцианты не прибегают к недостойным средствам, чтобы достичь той или иной политической цели, прежде всего они заботятся о благе государства, а не о его упадке!

А когда все трое обвиняемых попытались решительно возразить против подобных заявлений, слово взял глава приоров:

— Я полагаю, что эти трое почтенных негоциантов пока еще не в состоянии дать правильную оценку своему преступлению, и самое лучшее, пожалуй, если мы дадим им время поразмыслить над своим поступком.

Остальные члены правительства города сочли это предложение весьма разумным, и троим подозреваемым, которые даже не были арестованы согласно действующим законам, пришлось ожидать своего неопределенного будущего в одиночных камерах.

РАЗБИТАЯ СВЯТЫНЯ

Страстная суббота пожаловала с голубым небом и ярким солнцем, напомнив людям о приближающемся празднике Пасхи.

Лючия, дочь сера Камбио, надела поверх ярко-красного одеяния другое, немного короче и без рукавов, зеленого цвета, украшенное золотым шитьем, а голову с уложенными венчиком косами покрыла косынкой, источавшей тонкий аромат. Поцеловав на прощание мать, она прихватила несколько живущих по соседству подружек и отправилась с ними на площадь перед великолепным флорентийским баптистерием [26] Сан Джованни, восьмиугольным купольным сооружением, украшенным колоннами. Там, в ожидании возгорания пасхального огня и последующего массового крещения новорожденных, уже скопилась масса людей, искренне верующих и просто любопытных.

26

Баптистерий — собор, где осуществлялось крещение новорожденных.

Хотя юное сердце Лючии и тревожила судьба сидевшего в тюрьме отца, но великолепная весенняя погода, которая придавала приближающимся пасхальным дням особое радостное настроение — настроение, какое испытывают все христиане, особенно молодежь, — великолепные ковры и гобелены, свисавшие из окон украшенных флагами домов, окружавших баптистерий, и не в последнюю очередь надежда увидеть сегодня своего тайного возлюбленного, Арнольфо Альберти, а может быть, даже поговорить с ним — все это, вместе взятое, притупило на время обуревавшее душу девушки чувство тревоги и обеспокоенности, и она не могла не поддаться праздничному возбуждению, царившему вокруг.

Всеобщее любопытство заставило смолкнуть разговоры, которые вполголоса велись в толпе. Толпа сделалась еще теснее. Через низкую арку в глубине собора поспешными шагами проследовали несколько опоздавших, потом послышались удары кремня о кремень. Искры летели снопом — священный пасхальный огонь был зажжен! И пока возбужденная молодежь с громкими криками разбредалась по улицам, вооружившись палкой, которой надлежало «убить Иуду», взрослые, в число которых в этот раз впервые входила Лючия да Сесто, направились в прекрасно украшенный храм.

Число новорожденных, которым благодаря таинству крещения предстояло приобщиться к Католической Церкви, было велико. А на всю Флоренцию существовал один-единственный храм, в котором совершался этот обряд, — церковь Сан Джованни, названная в честь предвестника Христа. На этот раз наплыв нуждавшихся в крещении был особенно велик, поскольку во время поста крестить запрещалось. За каждого ребенка, которого протягивали для принятия таинства, священник, производивший обряд крещения, бросал в одну из серебряных тарелок, стоящих на алтаре, семя боба: черные символизировали количество принявших крещение мальчиков, а белые — девочек.

Взволнованные и гордые матери и кормилицы с заботливо запеленутыми младенцами на руках окружали воздвигнутую перед алтарем роскошную восьмиугольную крестильницу. Благородством мрамора, из которого она была изваяна, она напоминала великолепный фонтан, перенесенный из залитого солнцем парка в мрачную церковь по прихоти какого-нибудь князя. Красоту сооружения несколько умаляли лишь четыре круглых углубления внутри стенки, опоясывающей крестильницу. Правда, они служили одной-единственной практической цели — они призваны были защищать стоявших в них священников, производивших обряд крещения, от напора окружающей толпы. Три из этих углубления были уже заняты — в каждом из них находилось по одному духовному лицу, — четвертое же оставалось пустым.