Данте

ДВА ДРУГА

Когда Гвидо Кавальканти вернулся домой после паломничества, его радостно встретила жена. Супругам было о чем рассказать друг другу. Ведь хозяин дома отсутствовал больше года. Он красочно живописал жене свои лишения и умерщвление плоти, рассказал про замечательные соборы и чудотворные изображения святых, про опасности, подстерегавшие паломников в пути, и про свою неизбывную тоску по ней, оставшейся в далекой Флоренции. Донна Бизе была совершенно удовлетворена тем, что услышала от мужа. За долгое время разлуки она не раз укоряла себя, ибо муж совершил это паломничество в первую очередь именно по ее настоянию, дабы и он, частенько публично высказывавший разного рода сомнения, наверняка заручился вечным блаженством. Отчет, которым мессер Гвидо доставил столько радости своей жене, вполне соответствовал действительности. Нужно, однако, заметить, что правдив он был не до конца, ибо поэт и философ Кавальканти придерживался принципа: все, что говоришь, должно быть правдой, но не следует говорить всю правду. Так, его жене незачем было знать о том, что во время своего путешествия он больше времени уделял изучению провансальских любовных песен, нежели молитвам, и что некая молодая девица в Толедо произвела на пилигрима более сильное впечатление, чем все милости Неба, обещанные священниками.

Чтобы не волновать донну Бизе, умолчал он и о покушении, которому подвергся почти в самом конце своего путешествия, однако обстоятельно расспросил ее о положении в городе и с негодованием узнал, что Корсо Донати со своими сторонниками держат в страхе всех достойных граждан Флоренции.

На следующий день мессер Гвидо отправился прогуляться по улицам, чтобы получить представление о том, что творится в городе. Он был счастлив вновь сменить надоевшее одеяние пилигрима на привычный костюм горожанина, меньше привлекавший внимание.

Он умиленно смотрел на голубей, порхавших перед собором, порадовался новым оборонительным сооружениям и направился по Старому мосту с его будками и лавками золотых дел мастеров к каменной статуе Марса [16] , возле которой в задумчивости остановился. К этому римскому богу войны народ относился с суеверным страхом, и всякий, знавший, подобно Кавальканти, историю Флоренции, ничуть этому не удивлялся. Ведь именно в этом месте в 1215 году, то есть почти сто лет назад, произошло злодейское убийство рыцаря Буондельмонти, которое, говорят, имело тяжкие последствия. Этот юноша когда-то обещал взять в жены девицу из рода Амидеи, но потом, увлекшись девушкой из рода Донати, нарушил свое обещание. Близкие покинутой невесты решили наказать предателя. Особенно неистовствовал, призывая к отмщению, Моска Ламберти. «Кто кончил — дело справил!» — утверждал он. Заговорщики убили Буондельмонти, когда тот пасхальным утром проезжал по мосту через Арно на белом иноходце в светлой свадебной одежде, убили как раз около статуи Марса — древнего покорителя Флоренции. Это убийство послужило поводом к развязыванию кровопролитной гражданской войны! Амидеи объявили войну Донати. Одни стояли за императора, другие держали сторону Папы, так что неверность Буондельмонти обернулась расколом флорентийцев на гибеллинов и гвельфов.

16

Во времена Данте во Флоренции у въезда на Старый мост стоял обломок каменной статуи. Народная молва считала, что это статуя Марса и что при разрушении Флоренции Аттилой (событие легендарное) статуя хранителя города была сброшена в Арно, а при восстановлении города Карлом Великим (событие тоже легендарное) со дна реки извлекли ее нижнюю часть и водворили на прежнее место, потому что иначе Флоренцию не удалось бы отстроить. Ради нового христианского покровителя Иоанна Крестителя былой заступник, языческий бог Марс, был забыт, поэтому Флоренция так много терпит от постоянных войн и междоусобиц.

Гибеллины и гвельфы! Как долго продолжается это противостояние! А оставались ли вообще во Флоренции гибеллины? Во всяком случае, никто не решался заводить разговоры в пользу императора, — не решался уже потому, что императоры явно не изъявляли желания скомпрометировать себя, ввязавшись в сомнительную итальянскую авантюру! Рудольф Габсбургский [17] довольствовался титулом короля немцев; Адольф Нассауский [18] , а в недалеком прошлом и Альбрехт Австрийский [19] не нашли ни времени, ни сил и желания организовать походы на Рим, как это некогда сделал Фридрих Барбаросса [20] .

17

Рудольф Габсбургский — император так называемой Священной Римской империи (с 1273 по 1291 г.). Он не пошел в Италию, чтобы подчинить ее своей власти.

18

Адольф Нассауский — германский император, годы правления: 1292–1298.

19

Альбрехт Австрийский — Альбрехт I, сын Рудольфа Габсбургского, германский император и «король римлян» с 1298 по 1308 г. Заколот в результате заговора собственным племянником Иоанном.

20

Против Фридриха Барбароссы боролась Первая ломбардская лига городов, созданная в 1167 г. Во время подготовки к новой войне с Папой Фридрих I узнал, что прелаты и бароны готовы отречься от него, если он не примирится с Церковью. Так что ему пришлось преклонить колени перед Папой в Венеции, где между ними в 1177 г. был заключен мир, лишавший Фридриха какой бы то ни было власти над Римом.

— Ну, о чем задумался, паломник?

Кавальканти удивленно взглянул на того, кто заговорил с ним… и бросился ему на шею.

— О, это ты, мой славный Данте! Надо же было встретиться с тобой здесь, у каменного Марса на Старом мосту! От всего сердца рад видеть тебя!

— Я тоже бесконечно рад, милый Гвидо! Честно говоря, я надеялся, что свой первый визит по возвращении ты нанесешь в дом своего старого друга!

— Так оно и есть! — вскричал Гвидо, тронув приятеля за руку, — я и собирался первым делом к тебе, только не решался нарушить ваш семейный покой в столь ранний час! К тому же мне не терпелось повидать старые знакомые места в нашем родном городе — собор, площадь Синьории, Старый мост с его мрачным богом войны!

Не один удивленный взгляд останавливался на этих двоих людях, в которых чувствовались духовная сила, сдержанность и развитое чувство собственного достоинства. Но если на губах Кавальканти играла насмешливая улыбка, говорившая о презрении к людям, бледное лицо его более молодого друга Данте Алигьери светилось непоколебимой верой в свое высокое предназначение, а карие глаза смотрели добро и благожелательно. Однако эта доброта вовсе не говорила о слабости характера, что подтверждали высокий лоб, обрамленный темными вьющимися волосами, орлиный нос и энергичный рот с немного выпяченной нижней губой. Многие прохожие почтительно приветствовали Данте, в то время как Кавальканти они удостаивали лишь мимолетным недоуменным взглядом, ибо и прежде он редко общался с людьми, а продолжительное отсутствие тем более сделало его чужаком в родном городе.

— Заметно, что ты пользуешься благосклонностью толпы, милый Данте! Ты явно сделался видной и влиятельной персоной!

Не было ли в этом признании некоторой доли иронии?

Чтобы пресечь поток похвал, Данте остановил Гвидо движением руки:

— Я просто исполняю свой долг по отношению к городу, как подсказывает мне совесть.

— Твоя политическая деятельность отнимает у тебя, вероятно, немало времени? — поинтересовался Кавальканти, пока друзья не спеша двигались дальше.

— К счастью, не до такой степени, как это, возможно, кажется. Полгода назад меня направили в качестве посла республики в Сан-Джиминьяно, чтобы заключить с этим городом договор о вступлении в гвельфскую лигу Тосканы, а на этот год я избран одним из шести приоров. Впрочем, срок моих полномочий продолжается только два месяца — с середины июня до середины августа.

— Но в качестве члена Совета коммуны и Совета Ста [21] ты, однако, приобрел большое влияние?

— Я не стремлюсь ни к какому влиянию. Правда, если обсуждается и решается какое-то дело и я замечаю, что из чувства самосохранения никто не решается высказать свое истинное мнение, то я…

— Ты за словом в карман не лезешь.

— Называй это, как тебе угодно, но правдой и честью я ни за что не поступлюсь.

Кавальканти вздохнул:

— Ох, Данте, Данте, ты беспокоишь меня! Стоит ли тебе заигрывать с чернью? Ты думаешь, хотя бы один из них скажет тебе спасибо, если ты проявишь заботу о нем и о государстве? Народ всегда был неблагодарен по отношению к тем, кто отдал ему всю душу.

21

Коллегия, или Совет, из шести приоров (старейшин цехов) управляла делами всей коммуны. Совет Ста руководил финансовыми делами коммуны.

Выражение гордости, если не высокомерия, промелькнуло теперь на лице Данте.

— И ты думаешь, что я с уважением отношусь к толпе? Если ты боишься ее, готов бежать от нее прочь, она ведет себя словно дракон, но тут же превращается в овечку, стоит только тебе показать зубы… или кошель с золотом!

— Пусть так, и тем не менее ты готов принести себя в жертву толпе?

— Не толпе, ибо я не жду ее оваций, ее похвалы! Если мой труд на благо государства заслужит уважение хотя бы нескольких дальновидных людей, я буду рад. Но с меня хватит и того, если я смогу честно признаться самому себе: ты сделал для своего отечества, для своего народа все, что мог! Если толпа не оценит твоего труда — разве вправе мы упрекать ее за недостаток проницательности? Найдутся люди, способные оценить тебя — если не теперь, то в будущем!

— Но тогда твои останки давным-давно истлеют!

— Согласен. Но что это изменит?

— Должен сказать, что ты стал излишне скромным!

В этот момент они очутились возле дома Виери Черки [22] , одного из славнейших купцов Флоренции, и обратили внимание на мужчин с возбужденными лицами, которые вели себя вызывающе. Изъяснялись они на диалекте, отличном от того, на котором говорили флорентийцы.

— Что это за люди? — спросил Кавальканти. — Они способны нагнать страх на кого угодно.

22

Виери Черки — глава партии белых, простолюдин по рождению. Несмотря на аристократический образ жизни, симпатизировал простолюдинам. Он являлся одним из богатейших людей Флоренции. Вместе с тем сторону Черки держала и некоторая часть магнатов знатных родов.

— Нашему городу от них мало радости, — ответил Данте. — Это пистойцы, которые должны научиться у нас ладить между собой.

— Что-то мне не совсем понятно.

Данте улыбнулся:

— Я и забыл, что тебя не было дома весь последний год. А твоя жена вряд ли станет посвящать тебя в подробности политических событий. Так что слушай: в Пистойе возник разлад в семействе Канчельери. Однажды, когда ссорящиеся перешли от слов к делу, один из родственников по имени Джери Бертачча получил небольшую рану. Мессер Гильельмо, отец обидчика, послал своего сына к отцу пострадавшего, чтобы испросить прощения за содеянное. Однако старый Бертачча приказал своим слугам схватить юношу и отрубить ему правую руку, для большего поношения — на кормушке для скота. Потом отправил наказанного домой с напутствием: «Передай своему отцу, что рану можно исцелить только железом, но отнюдь не словами!» Предок Канчельери имел двух жен — одну из них звали Бьянка. По ее имени одна половина рода назвала себя «бьянчи», то есть «белые». Другая в пику ей назвалась, естественно, «нери», что означает «черные». В ходе борьбы погибло много людей, было разрушено немало домов. Чтобы положить конец кровавой распре, пистойцы в конце концов обратились к Флоренции, прося ее выступить в качестве посредницы.