Данте

Но ведь как давно Данте забросил свою поэзию! Теперь у него на уме только политика и он, видимо, стремится прослыть государственным деятелем.

Кавальканти недоверчиво покачал головой:

— Но это же просто невозможно!

— Можете мне поверить!

— Он даже не вправе занять хоть какую-то должность в городском управлении — ведь он не принадлежит ни к одному из цехов [13] !

— С прошлого года все изменилось.

— Какой же цех принял его в свой состав?

13

Во Флорентийской республике того времени к управлению мог быть допущен только гражданин, участвующий в одном из цехов, двенадцати из которых (семи старшим и пяти средним) было разрешено иметь своего знаменосца и организовывать вооруженные отряды для защиты своих прав.

— Цех врачей и аптекарей…

Паломник умолк. Эту новость требовалось сначала осмыслить. Как решился Данте Алигьери, слишком яркая и незаурядная личность, снизойти до грязных спекуляций политической борьбы, так недооценив свой поэтический гений, чтобы принести его в жертву сомнительным лаврам мелкотравчатого народного вождя? Правда, он всегда был немножко сумасбродом!

— Так вы осуждаете мессера Данте за то, что он влез в правительственные дела? — спросил Арнольфо.

— Безусловно. И не по причине его неспособности к этому — нет, но получить руководящую должность в нашем государстве можно, лишь вмешавшись в борьбу партий, а Данте не создан для этого.

Юноша попробовал возразить:

— Но Данте утверждает, что истинный флорентиец не должен уклоняться от служения своему отечеству.

— Разумеется, если враг стоит под стенами города и угрожает его свободе. И в этом смысле Данте исполнил свой долг не хуже любого другого… тогда, под Кампальдино!

Глаза юноши загорелись.

— О, расскажите мне, как это было!

И флорентийский ученый и поэт в облачении пилигрима поведал своему спутнику, что вот уже на протяжении двух поколений во Флоренции, как и во всей Италии, идет вражда между приверженцами Папы и сторонниками императора. Один раз удача улыбнулась гвельфам, другой — гибеллинам [14] . Сорок лет назад — в 1260 году от Рождества Христова — изгнанные из Флоренции гибеллины при поддержке своих единомышленников из Сиенны и короля Манфреда Сицилийского [15] из рода Гогенштауфенов во главе восьмисот закованных в латы немецких рыцарей одержали блестящую победу над гвельфами при Монтаперти. В результате этой победы, стоившей большой крови, гибеллины снова захватили всю Италию и Флоренцию. Предводителем их был тогда Фарината дельи Уберти. (Кавальканти все же умолчал о том, о чем знал вдохновенно слушавший его молодой попутчик, равно как и любой житель Флоренции, что храбрый Фарината приходился его тестем.) Но потом судьба распорядилась иначе. Король Манфред был разбит и погиб. Юному Конрадину Гогенштауфену, пытавшемуся вернуть себе свое королевство, на рыночной площади Неаполя отрубили голову, и во Флоренции опять воцарились сторонники Папы — гвельфы. Когда гибеллинский город Ареццо изгнал своих сограждан-гибеллинов, Флоренция не могла остаться в стороне. В военной кампании 1288 года принимал участие и Данте Алигьери, и когда год спустя флорентийцы одержали под Кампальдино блестящую победу над гибеллинами и аретинцами, Данте тоже мог по праву гордиться своим вкладом в убедительный исход битвы, ибо храбро сражался в составе конницы в первых рядах нападающих…

14

Гвельфы и гибеллины — политические группировки, возникшие во Флоренции еще в конце XII века, теоретически они обозначали приверженность к Папе (гвельфы) или к императору (гибеллины), но фактически отражали интересы самой Флоренции. Такие группировки существовали не только во Флоренции: Пиза, например, была традиционно гибеллинской, как и Ареццо и Сьена, а Флоренция — традиционно гвельфской. Попытки примирения противоборствующих группировок успеха не имели: одна непременно стремилась одолеть другую, что приводило к бесконечным распрям и кровопролитиям.

15

Манфред Сицилийский — король Неаполя и Сицилии (с 1258 по 1266 г.), сын Фридриха II, непримиримый противник папства, отлученный от Церкви. Для борьбы с ним папский престол призвал Карла Анжуйского. В битве при Беневенто (1266 г.) Манфред погиб, и его королевство досталось Карлу.

Увлекшись разговором, собеседники и не обратили внимания, как какой-то угрюмого вида всадник придержал лошадь и стал пристально вглядываться в паломника, видимо в чем-то сомневаясь. В конце концов он обрел уверенность и на лице его мелькнула злорадная усмешка, а глаза загорелись недобрым огнем. Он свернул с дороги и притаился за олеандровым деревом, натянул лук и, прицелившись, выпустил стрелу… Но в последнее мгновение Арнольфо каким-то шестым чувством почувствовал угрозу, и его сознание запечатлело облик покушавшегося. Непроизвольным движением он привлек к себе удивленного паломника… и стрела злоумышленника пролетела мимо Кавальканти.

— Держите его! Это убийца!

— Что это было? — спросил громко кричащего молодого человека точно проснувшийся поэт в облачении пилигрима.

— Как? Вы не видели? Вот он, этот негодяй! Знали бы вы, как он смотрел на вас! Теперь он удирает прочь! О, надо же такому случиться с моей лошадью именно сегодня! Я бы доказал мерзавцу, что неплохо владею оружием!

Слова юноши отнюдь не были пустым бахвальством. Опасности, сопровождающие торговое ремесло, с детства воспитывали в богатых купцах храбрость и умение постоять за себя, и под кафтаном зеленого бархата тело юноши облегала гибкая кольчуга, способная до известной степени защитить своего обладателя от удара кинжалом или мечом.

— Он уже улизнул, — воскликнул Кавальканти, — но я от всей души благодарю вас, мессер Арнольфо, вы спасли мне жизнь!

— Не стоит благодарности, мессер Кавальканти, да и моей заслуги в этом нет. Внезапный испуг побудил меня дернуть вас за руку… Но дорого бы я дал, чтобы узнать, что замышлял этот негодяй. Не мог же он рассчитывать поживиться у пилигрима чем-нибудь ценным.

— Вы правы. Но я не могу поверить, чтобы кто-то решил убить меня из-за ненависти или из чувства мести, к тому же никто не узнает меня в моем теперешнем облачении!

Арнольфо задумался:

— Мы были бы ближе к решению загадки, если бы знали, что это за человек.

— Да я знаю этого человека, который фигурой точь-в-точь погонщик волов, а лицом — теперь у меня нет в этом сомнений — вылитый Корсо Донати! — сказал Кавальканти.

— Это не он, его бы я ни с кем не спутал! — заверил Альберти.

— И это верно, — ответил Кавальканти, — это был не старый Корсо собственной персоной, а, скорее всего, его сын, Симоне!

— Да, теперь мы знаем покушавшегося!

— Мы знаем, кто это был, — уточнил Кавальканти, — но, к несчастью, он не в наших руках и нам вряд ли удастся привлечь его к ответственности.

— Мессер Гвидо, — вспылил честный молодой человек, — или вы боитесь этих Донати, или слишком мало доверяете судьям Флоренции?

Человек в одежде пилигрима улыбнулся:

— Вы еще недостаточно знаете жизнь и Флоренцию, мой юный друг, иначе вы бы так не говорили. Старого Донати я ненавижу гораздо больше, чем молодого, который действовал по поручению отца, и если бы сам Корсо попался мне под горячую руку, он, уверяю вас, не скоро оправился бы после удара моего копья! Это не пустые слова, хотя подобные речи не слишком соответствуют моему теперешнему облику. Но бежать в суд, да еще тащить вас туда свидетелем…

— Напрасно! Я отнюдь не был бы к вам в претензии!

— А я не уверен, что так следует поступить! Не думайте, будто я сомневаюсь в приверженности наших судей справедливости. Допустим, они приговорят этого Симоне, но хватит ли у них власти привести этот приговор в исполнение? Да прежде чем они посмеют хоть пальцем тронуть кого-то из банды Донати, вся его шайка возьмется за оружие. А у нас во Флоренции и без того хватает раскола и кровопролития!

Арнольфо Альберти не нашелся, что ответить. Он не мог в глубине души не согласиться, что его спутник, будучи старше и опытнее, совершенно прав. Да и для него самого, в конце концов, лучше не быть замешанным в такое сомнительное дело.

Между тем попутчики успели значительно приблизиться к конечной цели своего путешествия. Со склона горы они уже могли любоваться столицей Тосканы с ее башнями и куполами. Не даром же ее прозвали «прекрасной»! Приветливые купы пиний и дубов оживляли пейзаж, замыкавшийся в далекой голубоватой дали хребтами Апеннин.

— Мне кажется, Флоренция выглядит иначе, чем прежде, — заметил Кавальканти.

Альберти указал на каменную стену, которая уходила уже за зеленовато-серую извилистую ленту Арно:

— Видите эту новую городскую стену? Флоренция ширится… Она начинается возле Старого моста и тянется до церкви Сан Лоренцо. Борго-Оньи-Санти и Прато тоже оказались в черте города. Сооружаются также общественные тюрьмы, а каким роскошным стал Дворец синьории! О да, мы, флорентийцы, можем гордиться своим родным городом!

— Именно так, — кивнул в ответ Кавальканти, — наша коммуна могла бы стать самой счастливой во всей Италии, если бы ее не губили ненависть и раздоры между партиями!

Уличная жизнь все более оживала, а перед городскими воротами буквально била ключом. Попутчики сердечно простились друг с другом, выразив надежду на возможность новой встречи.