Дети Брагги

«Линдормр» Карри Рану из рода Асгаута подошел к пристани Ольсборга в час пополудни. Дочь Раны Мудрого с тремя доверенными дружинниками отправилась приветствовать Иви-конунга, Гвикка же, спрыгнув на палубу, поинтересовался, где им искать Квельдульва и будущего ученика травника. В ответ на это Стринда только мрачно пожал плечами, с раннего утра небо над северным морем заволокло тучами, и у целителя тупой болью ломило висок.

— Хочешь поспорить? — рассмеялся ирландец.

— Что ты знаешь, где искать Квельдульва? — хмуро переспросил целитель. — И спорить тут нечего.

Во второй же по счету харчевне недалеко от пристани Амунди молча кивнул Гвикке, подойти к сгрудившимся в дальнем углу ратникам, из-за спин которых под отчаянные завывания безжалостно терзаемой харпы раздавался знакомый голос. Но вот песня окончилась — Амунди еще подумал, зачем сыну Эгиля понадобилось столь гнусаво фальшивить и как дружинники Ольсборга способны мириться с таким завыванием. Еще несколько минут Скагги жалобно рассказывал что-то… Но интерес слушателей уже иссяк, кольцо распалось — и Гвикка едва не задохнулся от хохота при виде представших перед ними гротескных фигур.

— Лошади стреножены на лесной прогалине в получасе ходьбы от лагерного вала, — только лишь они сели за грубый дощатый стол, сказал Грим, не дожидаясь вопроса Амунди Стринды.

— Гвикка, — обернулся целитель к ирландцу, — пошли за ними кого-нибудь из своих людей.

И Скагги взялся подробно объяснять подошедшему по знаку Гвикки дружиннику, где найти оставленных пастись лошадей.

На руку им сыграла собственная их неумелость, принялся с веселым смехом рассказывать Квельдульв.

— Разве я не понимаю, что за профессионального певца мне не сойти. Умеешь ты выбирать учеников Стринда, — хохотнул он. — Без личины, какую придумал мне будущий скальд врачевательницы, ничего подобного бы не вышло.

А так, оба они сошли за бродяг, какие переполняли не только Ольсборг, но и почти все селения на северо-восточном побережье Йотланда: калеки, раненые, те, кому удалось бежать с завоеванных отрядами Вильяльма островов. Грим выдавал себя за увечного, к тому же отставшего от корабля дружинника из земель Горма Старого, а Скагги — за какого-то младшего сына, дренгу, покалеченного в битве и за бесполезностью выброшенного собственной семьей, — теперь вот оба убогих-де пытаются не умереть с голоду, перепевая, как умеют, сказания о славе былых времен. Сообразительность Скагги создала из тела Грима целую историю, понятную каждому встречному с первого взгляда.

Сперва Скагги осторожно и едва ли не артистично намалевал на лице Грима роскошный и ужасающий шрам, отметину, память о пришедшемся по глазам ударе мечом или секирой. Потом он перевязал Гриму голову грязными тряпками, как это было в обычае у лекарей франкской армии, но так, чтобы с обеих сторон повязки выглядывали кусочки раскрашенной кожи, позволяя догадываться, что за страшная рана скрывается под тряпками.

На эти слова сына Эгиля целитель, вместо того чтобы одобрительно кивнуть или улыбнуться, серьезно нахмурился.

— Моя вина, я не успел тебе этого объяснить, — ответил он на вопросительный взгляд своего ученика. — Не стоит подделывать столь серьезные раны, не дело искушать богов.

Однако Квельдульв от слов целителя отмахнулся или просто пропустил их мимо ушей и все так же весело продолжал повествование о своих муках в роли самозваного песенника. Обложив ему ноги полосами содранной с упавшей липы коры, Скагги замотал их так туго, что его «жертва» не могла даже согнуть ногу в колене. И наконец, для пущей изощренности пытки привязал на спину железный прут, от чего стало немыслимым вообще какое-либо свободное движение.

— Это он придумал, что я-де замешкался.

Тут Скагги скромно потупился, а Гвикка подумал, что делает он это скорее, чтобы скрыть лукавую усмешку. Интересно, как удалось ему уговорить Квельдульва, каким бы любителем шуток тот ни был, разыграть неумелого бойца.

— …и получил удар в лицо, — продолжал, отхлебнув пива, Грим. — А когда падал навзничь, получил вдогон удар секирой, который раздробил мне позвоночник. И так как ноги отказывались теперь держать меня, я мог лишь волочить их за собой, прыгая и переваливаясь на костылях. Вот вам и вся история моей жизни. Он снова расхохотался.

— Однако это избавило нас от лишних расспросов, — добавил Скагги, спину которого украшал весьма умело сработанный из тряпок горб и мастерски дернул несколько раз веком, изображая тик.

Действительно, они избежали расспросов как при входе в Ольсборг, так и в харчевне. Ни одному бывалому воину не требовалось спрашивать, чтобы знать, что именно стряслось с оказавшимся перед ними сгорбленным черноволосым. А еще одной причиной, почему никто не удосужился допросить калеку и его исхудавшего спутника, был страх. Каждый ратник прекрасно знал, что однажды подобная судьба может постигнуть и его самого. Ярлы, хавдинги, даже бонды могут позволить себе кормить при себе пару-другую калек — проявляя щедрость или отдавая дань кровным узам.

Но благодарность или забота о бесполезных — слишком большая роскошь для готовящейся к войне страны.

На его потешную гримасу рассмеялся даже, несмотря на головную боль, Амунди, однако сказал, что дочь Раны Мудрого, должно быть, уже вернулась от конунга и неплохо было бы им возвратиться на корабль.

— Двух лошадей я оставлю вам, — посерьезнел целитель. — Неизвестно, удастся ли вам найти их на острове. Остальные или останутся здесь, если найдется сегодня корабль в Фюркат, или же мне придется возвращаться назад верхом, ведя запасную лошадь в поводу, — объяснял он уже дорогой.

Когда они подошли к «Линдормру», на пристани их уже ждал дружинник Гвикки с оседланными лошадьми.

— Чалых на борт, — кивнул ему Гвикка, — остальных оставишь здесь.

— Задержись ненадолго, — обратился вдруг к сыну Эгиля отошедший на пару десятков локтей к домам целитель.

— Да? — нетерпеливо обернулся к нему Грим.

— Возьми, — сказал Амунди, протягивая ему какой-то округлый предмет, завернутый в темную тряпицу.

— Что это? — недоверчиво спросил Квельдульв.

— Снадобье. Подожди… Не спорь. Я не требую, чтобы ты выпил это сейчас или когда-либо позже. Я могу только посоветовать тебе выпить его, когда руны скажут тебе, что пришло время.

— Я спрашивал, что это?

— Отвар из пленки с красного гриба с дурманом. Да, да — тот самый, что пьют перед битвой те, кто станет берсерком в бою, но в этот я добавил еще пару своих трав.

— Зачем?

Амунди помедлил.

— Чтобы вернуть тебе память.

— Стринда, это ведь не я упал в реку. Мне отвар не нужен.

— Я не ту память имею в виду. Быть может, я уже и немолод, но разум мой тверд. Это ведь я первым рассказал тебе о травах и рунах. Я не верю, что все это исчезло из твоей памяти, ты просто не пускаешь руны в себя, пытаешься отмахнуться от вещих снов. Мой отвар откроет тебя видениям.